Тысяча четыреста шестьдеся часов переписок

Самолет шел на посадку, когда Одри в очередной раз поймала себя на мысли, что проверяет телефон. За окном проплывали огни Бостона — чужие, резкие, слишком яркие после лондонских сумерек. Она выключила режим «в полете» и уставилась в экран. Ни одного сообщения. Не потому, что Малек не писал, а потом, что она сама не написала ему — ни перед вылетом, ни в транзитной зоне, ни в пересадочном узе, где у нее было целых три часа и куча времени, чтобы придумать что-нибудь остроумное. Она не писала. Потому что если бы написала — пришлось бы отвечать. А если бы отвечать — пришлось бы признать, что она думает о нем. Что она думала о нем всю дорогу. Что она думала о нем, когда упаковывала чемодан, и когда Давид сказал «возвращайся», и когда Кассиэль молча кивнул, глядя на нее своими непроницаемыми глазами, и когда она садилась в такси, и когда проходила регестрацию, и когда смотрел на облака через иллюминатор. «Думала о нем, — повторила она про себя. — Всю чертову дорогу.» Она набрала сообщение. Стерла. Набрала снова. Одри: «Прилетела. Все в порядке» Коротко и сухо, как он сам писал в начале их переписки. Она смотрела на эти слова и чувствовала, что они фальшивят. Все в порядке — это не про нее сейчас. Сейчас ничего не было в порядке. Она была в чужом городе, в чужой стране, и единственный человек, которому хотелось написать «я приземлилась», жил за океаном и даже не знал, что она улетела именно сегодня. Малек: «Хорошо. Как погода?» Она усмехнулась, глядя в экран. Погода. Он спрашивает о погоде. Не «как ты», не «что делаешь», не «где остановилась». Погода. Одри: «Холодно. Как в Лондоне» Малек: «Лондон без тебя тоже холодный.» Она остановилась посреди зала прилета, уставилась в экран и почувствовала, как к щекам приливает жар. Вокруг суетились люди, объявляли рейсы, катились чемоданы, а она стояла с телефоном в руке и улыбалась — глупо, по-девчоночьи, совершенно не вписываясь в этот серый, деловой мир аэропорта. Одри: «Ты маньяк» Малек: «Ты уже говорила.» Одри: «Я повторю» Малек: «Я запомню.» Она не ответила. Но улыбалась, пока ловила такси, пока называла адрес гостиницы, пока смотрела на незнакомые улицы за окном. Таксист что-то говорил про погоду, про пробки, про то, что она похожа на одну известную актрису (она не была похожа). Одри кивала, не слушая, и сжимала телефон в руке, чувствуя, как вибрация от его последнего сообщения все еще отдается в пальцах. «Два месяца, — подумала она, когда машина остановилась у маленькой гостиницы недалеко от набережной. — Как я это переживу?» Ответа небыло.

***

Гостиницы оказалась старой, с выцветшими обоями и скрипучими половицами. Одри получал ключ, поднялась на третий этаж, вошла в номер и остановилась на пороге. Маленькое окно выходило на залив. Вода была темной, почти черной, и только редкие огни кораблей дрожали на ее поверхности, как падающие звезды. Она бросила чемодан у кровати, прошла к окну, села на подоконник (она везде искала подоконники, как будто это могло заменить ей Астрею) и посмотрела в телефон. Ничего. Он, наверное, спит. Или работает. Или смотрит на дождь с своем кабинете и думает о чем-то своем — чем-то, к чему она не имеет доступа. Одри: «Здесь холодно. И темно. Не как в Лондоне» Ответ пришел через минуту. Он не спал. Малек: «А как в Лондоне?» Одри: «В Лондоне темнота уютная и домашняя. Здесь — чужая» Она помолчала глядя на экран, и добавила: Одри: «Скучаю по окну в Астрее» Малек: «По Давиду?» Одри: «По подоконнику.» Малека: «Я понял. По подоконнику, на котором можно сидеть и смотреть на дождь. С Давидом.» С Давидом. Откуда он взял Давида? Она ничего не говорила о Давиде. Ни в сообщениях, ни в разговорах — она вообще почти не обсуждали Астрею, ее обитателей, ее странную атмосферу. Малек знал, что она там живет, знал, что есть коллеги, но, когда не спрашивал о них конкретно. Кто-то сказал ему про Давида. Или он сам… Она не закончила мысль. Потому что следующее сообщение пришло раньше, чем она успела ответить. Малек: «Давид — это тот, с кем ты пьешь кофе по утрам?» Она усмехнулась. Он не спрашивал, а говорил, будто утверждал. Он уже знал. Или делал вид, что знает, чтобы проверить ее реакцию. Одри: «Ты следишь за мной?» Малек: «Наблюдаю. Есть разница.» Одри: «Ты уже говорил.» Малек: «И повторю. Кто такой Давид?» Она почувствовала в этом вопросе что-то — не напряжение, не давление, а скорее легкое, едва уловимое смещение тона. Как будто он спрашивал не из пустого любопытства. Одри: «Коллега. Живет в Астрее. Пьет кофе по утрам и читает нотации» Малек: «Нотации?» Одри: О том, что я слишком много смотрю в окно и слишком часто проверяю телефон» Малек не ответил. Минута молчания. Две. Она уже решила, что он отвлекся и ушел, когда пришло новое сообщение. Малек: «Он заботливый.» Это не было вопросом. И это не было утверждением. Это было что-то посередине — как будто он примерял на себя эту характеристику, сравнивал, оценивал. Одри: «Что, ревнуешь?» Малек: «Я не ревную.» Одри: «А что тогда?» Малек: «Уточняю.» Одри усмехнулась. Уточняет. Конечно. Уточняет, кто пьет с ней кофе, кто сидит на ее подоконнике, кто смотрит на дождь вместе с ней. Уточняет так, будто это входит в его профессорские обязанности. Она не стала давить. Но отметила себе — и это «уточняю», и эту паузу, и то, как он написал «С Давидом» — не «с кем-то», не «с коллегой», а именно с Давидом. По имени.

***

На следующий ден ей позвонил Давид. Она сидела в номере, пила жидкий кофе из уличной палатки и читала документы, которые нужно было подписать к вечеру. Телефон зажужжал, и на экране высветилось его имя. — Привет, — сказала Одри, принимая вызов. — Ты по делу или просто соскучился? — И то, и другое, — ответил Давид, и в его голосе она услышала усмешку. — Твой профессор вчера мне звонил. Она замерла. — Что? — Звонил. Представился. Спросил, не помешал ли. Очень вежливый, зараза. — Зачем он тебе звонил? — Уточнял расписание, — Давид хмыкнул. — Сказал, что ты забыла у него какие-то бумаги и нужно согласовать время, когда их можно передать. Но я-то знаю, что никаких бумаг у него нет. Она молчала, чувствуя, как внутри поднимается что-то теплое и приятное несмотря на то, что диалог между двумя мужчинами был явно с вторым дном, и подтекст был не дружелюбным. — И что ты ему сказал? — Сказал, что ты пьешь кофе по утрам на кухне, смотря в окно и иногда со мной разговариваешь, если я не сильно бешу. — Давид помолчал. — Он спросил, часто ли ты сидишь на подоконнике. Я сказал, что постоянно. — Ты издеваешься? — Немного, — признался Давид. — Но он же не знает, что я издеваюсь. Пусть помучается. — Ты идиот. — Ты сама меня таким воспитала. — Он снова хмыкнул. — Кстати, он очень вежливо спрашивал, не составляю ли я тебе компанию по вечерам. Я сказал, что составляю. Что мы играем в карты и смотрим старые фильмы. — Давид! — Что? Пусть знает, что ты не одна. И вообще, — его голос стал серьезнее, — пусть помнит, что у тебя есть куда возвращаться. И кто тебя там ждет. Она хотела возмутиться, сказать, что это не его дело, что он не должен врать Малек, что это просто глупо. Но слова застряли в горе. Потому что где-то глубоко — там, куда она не заглядывала — ей было приятно. Приятно, что Давид ее прикрывает. Приятно, что он заботится. И приятно, что Малек — Малек! — ревнует. Даже если никогда не признается. — Ладно, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спасибо. Но больше не ври ему. — А если он сам спросит? — Скажи правду — Какую? Она помолчала. — Что я сижу на подоконнике. И смотрю на дождь. И что мне никто не нужен для этого. — Кроме тебя самой, — закончил Давид. — Кроме меня самой, — подтвердила Одри. Малек звонил Давиду. Малек звонил Давиду. В его кабинете, наверное, были десятки, книг и сотни дел, но он нашел время, чтобы узнать, кто такой этот Давид, который пьет с ней кофе и сидит на ее подоконнике. Она улыбнулась и тут же одернула себя. «Не смей. Это ничего не значит. Просто… уточняет.» Но улыбка не сходила с лица еще полчаса.

***

Вечером пришло сообщение. Малек: «Я сегодня разговаривал с твоим коллегой. Он производит впечатление человека, который заботится о тебе.» Она закусила губу, чтобы не рассмеяться. Одри: «И что вы обсуждали?» Малек: «Бумаги. Я же говорил, а я уверен, он уже передал тебе.» Она почти видела, как он сидит в своем кресле, закинув ногу на ногу, и смотрит в окно, делая вид, что ему все равно. Уверенный и спокойный, непроницаемый — и при этом достает ее коллегу в Астрее, чтобы узнать, с кем она пьет кофе по утрам. Одри: «Да, он передал. Сказал, что ты очень вежливый и что у тебя приятный голос.» Малек: «Ты обсуждаешь мой голос с Давидом?» Одри почувствовала в этом вопрос что-то — не раздражение, нет, скорее легкое, почти незаметное смещение тона. Как будто он прищурился, читая ее сообщение, и теперь ждет ответа с особенным вниманием. Одри: «Он сам сказал. Я только повторила» Малек: «Ты считаешь мой голос приятным?» Она усмехнулась. Попался. Одри: «Не считаю. Я знаю. Есть разница.» Малек: «А я знаю, как ты улыбаешься, когда пишешь мне. Тоже есть разница?» Она замерла, чувствуя, как к щекам приливает жар. Откуда он знает? Он не может увидеть ее лица. Он даже не в той стране. Но он знает. Одри: «Ты слишком самоуверен» Малек: «Ты слишком красива, когда краснеешь. Мы оба имеем право на недостатки.» Она прижала телефон к груди, как будто это могло сгладить ее бешеный ритм сердца. Потом заставила себя ответить. Одри: «Я не краснею» Малек: «Краснеешь. Давид сказал. Когда я тебе пишу» Она закашлялась — от смеха и возмущения одновременно. Давид. Конечно, Давид. Этот предатель рассказал ему все — про подоконник, про кофе, про то, как она краснеет, когда получает сообщения от Малека. Или не рассказывал, а придумал. Или не придумал, а преувеличил. Не важно. Важно, что Малек теперь это знает. И использует. Одри: «Давид — сплетник. Ему нельзя верить» Малек: «Я проверяю информацию. Ты краснеешь. Я прав.» Одри: «Ты невыносим» Малек: «Ты тоже. Но это не мешает тебе мне писать. Каждую минуту. Даже не встречах.» Она открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Потому что он был прав. Она писала ему на встречах — под столом, пока мужчины в костюмах обсуждали юридические тонкости. Она писала ему в такси, пока ехала в гостиницу. Она писала ему перед сном, лежа на кровати и глядя в потолок. Она писала ему каждую минуту — не каждую, конечно, но достаточно часто, чтобы это заметил даже тот, кто за тысячу километров. Малек: «Твой коллега очень информативный собеседник. Он рассказал мне, что ты спишь с телефоном под подушкой.» Она застонала — по-настоящему, в голос, уткнувшись лицом в подушку гостиничного номера. Давид, Давид, Давид. Она убьет его. Или расцелует. В щеку исключительно конечно Потому что это была правда. И теперь Малек знал. Одри: «Давил выдумщик» Малек: «Тогда почему ты не отрицаешь?» Она хотела сказать «потому что это неправда», но не смогла. Потому что это была чистая правда. Телефон лежал под подушкой каждую ночь — не потому, что она ждала его сообщений (ну, не только потому), а потому, что так было спокойнее. Так было ближе. Одри: «Ты меня смущаешь» Малек: «Ты меня — тоже. Мы квиты.» Она не ответила. Просто сидела на кровати, сжимая телефон в руках, и чувствовала, как внутри — там, где посеялся Малек, даже за океаном — пульсирует что-то теплое, настойчивое, живое. Он звонил Давиду. Он спрашивал, как она спит. Он знал, что она краснеет, когда пишет ему. Он знал, что она улыбается, когда получает его сообщения. И он ревновал. Даже если никогда не признается. А она — она писала ему каждую минуту. Даже на встречах. Даже в такси. Даже перед сном, лежа на кровати и глядя в потолок. Она злилась на себя за эту потребность, но ничего не могла с собой поделать. Одри: «Ты — черт» Малек: «Вот так-то лучше»

***

На следующий день Давил прислал ей голосовое сообщение. Она открыла его, сидя в маленькой кофейне после встречи. — Одри, — голос Давида звучал весело, почти злорадно. — Твой профессор звонил снова. Представляешь, спросил, какая сейчас погода в Лондоне. Я ему, конечно, ответил. А потом добавил, что ты очень мерзнешь в Бостоне и что я собираюсь прилететь и привезти тебе теплые носки. С твоей любимой надписью. Он молчал три секунды. Три! Я считал. Одри закатила глаза. Следующее сообщение пришло через полчала, когда она уже шла по набережной к гостинице. — Он перезвонил через двадцать минут и спросил, не знаю ли я, какой у тебя размер обуви. Я сказал, что знаю. Что мы вместе покупали тебе ботинки перед отъездом. Он сказал «понятно» и сбросил трубку. — Давид хмыкнул. — Ты бы слышала его голос. Он звучал как «понятно, что ты врешь, но я все равно бешусь». Одри остановилась у парапета, глядя на воду. Ветер трепал волосы, и она улыбалась — глупо, совершенно не к месту, не вписываясь в облик Бостонской набережной. Она не ответила Давиду. Но написала Малеку: Одри: «Ты звонил Давиду» Малек: «Уточнял прогноз погоды. Давид сказал, что в Лондоне будет дождь.» Одри: Ты в Лондоне и у тебя есть интернет. Давид, вроде, не нанимался к тебе в метеорологи. Это глупый повод, Малек.» Одри: «А еще он сказал, что ты спрашивал про размер моей обуви» Малек молчал. Минуту. Две. Потом: Малек: «Я уточнял, не холодно ли тебе. Размер обуви не имеет значения.» Одри: «А что имеет?» Малек: «Твое тепло.» Она сжала телефон в руке, чувствуя, как внутри пульсирует что-то теплое, не смотря на холодный ветер с залива.

***

На следующий день Давил снова прислал голосовое. — Он спросил, какие книги ты читаешь. Я сказал, что ты предпочитаешь старые детективы и что мы обсуждаем их по вечерам за чашкой чая. Он спросил — какие именно. Я назвал первые, которые пришли в голову. Он сказал «хм» и отключился. Одри застонала, уткнувшись лбом в стол. Детективы. Они никогда не обсуждали детективы. Давид вообще не читает детективы. Он читает техническую документацию и иногда любовные романы, но в этом никогда не признается. Одри: «Мы не обсуждаем детективы» Малек: «Я знаю.» Одри: «Откуда?» Малек: «Ты читаешь психологию. И старые рыцарские романы. Я видел твои закладки.» Она замерла. Он видел ее закладки. Когда? В библиотеке? В ее комнате в Астрее? Он был там? Одри: «Ты был в моей комнате?» Малек: «Нет. Но я видел твою стопку книг в гостиной. Ты отставила их на столике у окна. Детективов там не было.» Она не знала, что сказать. Он заметил ее книги. Он запомнил, какие она читает. Он знал, ее лучше, чем она думала. Одри: «Ты пугаешь меня, Малек» Малек: «Ты меня — тоже.»

***

Через два дня Давид прислал новое сообщение. Голос у него был довольный, как у кота, который только что стащил со стола рыбу. — Одри, Я ему сказал, что вчера вечером ты гуляла по набережной с каким-то парнем. С агентом, котоорый курирует твои дела в Бостоне. Молодым, симпатичным, высоким. — Давид сделал паузу. — Он не спросил, как его зовут. Он спросил, во сколько ты вернулась. Я сказал — в час ночи. Он помолчал. Сказал «хорошо» и отключился. — Пауза. — Это было не «хорошо», Одри. Это было «я сейчас прилечу и убью всех». Она закрыла глаза, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения на Давида, за то, что он подставляет ее, заставляет объясняться, чтобы разъяснить ситуацию, дать понять Малеку, что все, что говорит Давид в основном просто бред. Одри не стала писать Малеку про агента. Не стала оправдываться. Только написала вечером, когда уже лежала в кровати: Одри: «Сегодня был долгий день» Малек: «Ты вернулась в час ночи. Давид сказал.» Одри: «Давид много говорит» Малек: «Он не врун. Он преувеличивает.» Одри: «Ты проверял?» Малек: «Я не проверяю. Я жду.» Одри: «Чего?» Малек: «Когда ты сама расскажешь.» Она смотрела на экран и думала о том, что он прав. Что она не рассказала ему про агента, потому что было нечего рассказывать. Потому что агент был женат, с двумя детьми и фотографией жены на заставке телефона. Потому что она вернулась не в час ночи, а в одиннадцать. Потому что Давид преувеличивает — всегда, во всем, особенно, когда дело касается ревности. Одри: «Не было никакого агента. Был юрист. С лысиной и в очках. За пятьдесят. Мы обсуждали контракт до десяти, потом я пошла в гостинице и сразу легла спать» Малек: «Я знаю.» Одри: «Откуда?» Малек: «Ты не стала бы гулять с другим до часу ночи. Ты слишком занята. Потому что все твое свободное время ты проводишь со мной.» Она не нашлась, что ответить. Потому что это была правда. Все ее свободное время — каждая свободная минута — она проводила с ним. С его сообщениями. С его голосом, который звучал чуть ли не в голове. С его словами, которы она перечитывала по десять раз. Одри: «Ты говорил, что не ревнуешь» Малек: «Говорил. Я ошибался.» Одри: «А сейчас показал.» Малек: «Показал.» Малек: «Не привыкай.» Одри улыбнулась, обнимая подушку и смотря в телефон. Одри: «Спокойной ночи, мой ревнователь. Я скоро вернусь к тебе» Она выключила телефон и зарылась лицом в подушку, чуть ли не визжа. Она сказала это. Назвала его своим. И была готова поставить сто баксов, что Малек в этот момент тоже улыбался как идиот, и была бы у него в руках подушка, он был сделал тоже самое, что делала Одри сейчас. Ответ пришел ей быстро, но она заставила себя не смотреть его до утра. Малек: «Спокойной ночи, моя драгоценная.»