Седьмое свидание. "Поездка на машине"

Самолет шел на посадку, и Одри в который раз за последние восемь часов поймала себя на том, что смотрит в иллюминатор, хотя за ним уже давно ничего не было видно, кроме облаков. Лондонская облачность — серая, плотная, тяжелая — накрыла город за час до приземления, и теперь за окном клубилась только белесая мгла. Она не спала всю ночь. Не потому, что не хотела — организм требовал отдыха после двух месяцев беготни по Бостону, после бесконечных встреч, переговоров, подписанных бумаг и выпитых литров жидкого кофе. А потому, что не могла. Потому что каждые двадцать минут она проверяла телефон, хотя знала — Малек не пишет. Он написал вечером — по лондонскому времени, когда она уже собиралась лечь спать — короткое: «Завтра увидимся». И все. Ни «во сколько прилетаешь», ни «Встречу ли тебя», ни «скучал». Просто — «завтра увидимся». Она ответила: «угу». И всю ночь ворочалась, прокручивая в голове варианты. Он встретит ее в аэропорту. Или не встретит. Или встретит, но сделает вид, что просто проходил мимо. Или не встретит, но напишет. Или… Одри запуталась в своих «или» и к трем часам ночи сдалась, уставившись в потолок гостиничного номера, который уже не был чужим, но никогда не станет своим. — Ты ведешь себя как идиотка, Лихт, — сказала она сама себе в темноту. — Два месяца переписок. Два месяца он писал тебе каждую ночь. Он ждал. Он сказал «я буду ждать». Он будет встречать. Но где-то глубоко — там, куда она не заглядывала — сидел маленький, липкий страх: а вдруг нет?

***

Самолет коснулся взлетной полосы, и Одри выключила режим «в полете». Экран загорелся. Сообщений не было. Она сжала телефон в руке, чувствуя, как внутри разрастается раздражение — на него, на себя, на эту глупую ситуацию, в которой она не знает правил. Одри: «Прилетела» Ответ пришел, когда она уже шла по рукаву к выходу из зоны прилета. Малек: «Хорошо.» Одно слово. Одно гребаное слово. Она хотела написать «ты где?», но передумала. Хотела позвонить — и не сделала. Потому что, если бы позвонила, пришлось бы спрашивать прямо. А если бы спросила прямо — пришлось бы признать, что она хочет его увидеть. Не через день, не через неделю, не на следующем свидании — а сейчас, сию секунду, как только выйдет за стеклянные стены аэропорта. Малек: «Я не знаю, во сколько ты прилетаешь» Он как будто бы взял и разом прочитал все ее мысли. Малек: «Мы договаривались не видеться между встречами. Ты помнишь?» Она остановилась посреди коридора. Пассажиры с чемоданами обтекали ее, кто-то чертыхнулся, кто-то толкнул плечом. Она не заметила. Смотрела в экран и чувствовала, как внутри закипает глухая, иррациональная злость. Мы договаривались не видеться между встречами. Да. Договаривались. В самом начале. Когда это был эксперимент. Когда она не знала, как пахнут его волосы после моря. Когда он не рисовал для нее кошек с коронами. Когда не писал «Лондон без тебя тоже холодный» и «буду ждать». — Черт, — прошептала она, убирая телефон в карман.

***

Зона прилета была полна людей. Кто-то обнимался, кто-то махал табличками, кто-то устало тащил чемоданы к выходу. Одри окинула взглядом толпу — быстро, по-деловому, как будто искала не его, а такси. Давид стоял у колонны с чашкой кофе в руке и смотрел на нее с легкой усмешкой. — Два месяца, а ты все такая же бледная, — сказал он, когда она подошла. — Два месяца, а ты все такой же наглый, — ответила Одри и они обнялись. — По-дружески, крепко, как обнимаются люди, который скучали, но никогда не признаются. Одри отпустила его и снова посмотрела на толпу. Еще раз. Медленнее. Малек не приходил. — Кого-то ищешь? — спросил Давид, делая вид, что не замечает, как она вертит головой. — Никого. — Она взяла свой чемодан и покатила его к выходу. — Поехали. Давид ничего не сказал. Только усмехнулся себе под нос и пошел следом.

***

В машине она молчала. Смотрела в окно на знакомые улицы, которые снова стали родными после двух месяцев чужого Бостона. На серое небо, на лужи, на людей с зонтами. Лондон встречал её дождём — мелким, нудным, домашним. Телефон лежал на коленях экраном вверх. Она ждала. — Мы в Астрею? — Спросила она наконец, хотя знала, что Давид везет ее туда. — Да. — Спасибо, что встретил. — Я не встречал. Я просто был в аэропорту по делам и увидел тебя. Она усмехнулась. По делам. Конечно. В пять вечера. В аэропорту. С чашкой кофе в руке и табличкой, которую он выбросил в ближайшую урну, как только увидел, что она смотрит. Одри перевернула телефон и открыла чат с Малеком, прикусив губу изнутри. Он молчал. Так что Одри потребовалось собрать всю свою силу воли в кулак, чтобы написать самой. Она не хотела показаться ему навязчивой, тем более писать первой второй раз менее, чем за час. Но все равно укол странного желания заставить его думать о ней все же победил. Одри: «Давид забрал меня с аэропорта. Скоро буду дома.» Даже точку поставила в конце сообщения, что было обычно ей не свойственно, но не в этот раз. Она отправила сообщение и замерла, глядя в экран. За окном моросил дождь, дворники ритмично шуршали по стеклу, и где-то вдалеке уже виднелись знакомые очертания Астреи. Давид покосился на неё, держа руку на руле. — Ты вся напряглась. Как струна. Он что-то не так ответил? — Он ещё не ответил, — буркнула Одри, не отрывая взгляда от телефона. — А-а, — протянул Давид с пониманием. — Ждёшь. Нервничаешь. Боишься, что напишет «хорошо, я занят». — Ничего я не боюсь. — Конечно. — Он усмехнулся и перестроился в другой ряд. — Ты вообще бесстрашная. Особенно когда проверяешь телефон каждые пять секунд. Она хотела огрызнуться, но телефон завибрировал. Малек: «Хорошо. Отдыхай.» Два слова. Сухие, ровные, ничего не значащие. Как будто она написала ему «погода на улице» или «завтра будет дождь». Не «рад, что ты вернулась», не «скучал», даже не «скоро увидимся». Одри сжала телефон так, что побелели костяшки. — Ну? — спросил Давид, косясь на неё. — Ничего, — ответила она слишком быстро. — Всё нормально. — По голосу не скажешь. Что написал? — «Отдыхай». Давид присвистнул. — Серьёзно? После двух месяцев переписки? Без «скучаю»? Без «как долетела»? — Он знает, как я долетела. Я написала. — А ты за него заступаешься, — Давид покачал головой. — Ладно, не моё дело. Но если хочешь его немного… взбодрить, — он ухмыльнулся, — предложи ему за тобой приехать. Скажи, что я тоже здесь и мы собираемся смотреть фильм. — Ты издеваешься? — Ни капли. Просто помогаю другу развлечься. — Он бросил на неё быстрый взгляд. — Он же ревнивый, ты говорила. — Я не говорила. — Ты не говорила. Но я заметил. По его звонкам. Когда он спрашивал, не гуляю ли я с тобой по вечерам. Одри промолчала, чувствуя, как внутри поднимается глухая обида на Малека — за его холодность, за «отдыхай», за то, что он не встретил, не написал первым, не сказал того, что она так хотела услышать. Она набрала новое сообщение, подумала, стерла, набрала снова. Одри: «Давид говорит, что ты скучал. Это правда?» Отправила и закусила губу. Ответ пришёл через минуту. Малек: «Мы не договаривались обсуждать это через третьих лиц.» — Ну что там? — спросил Давид, видя, как вытянулось её лицо. — Пишет, что мы не договаривались обсуждать это через третьих лиц. Давид хмыкнул. — Дипломат. Вторую часть предложения я угадаю сам. «Поэтому спроси меня лично, когда мы увидимся». — Там нет второй части. — Ну, значит, она подразумевается. — Он сделал паузу. — Хочешь, я отвечу? — Ты за рулём. — Я могу продиктовать. — Давид. — Ладно-ладно. Но ты слишком серьёзно всё это воспринимаешь. Он просто мужчина. Они все такие — включая меня. Мы не умеем говорить то, что чувствуем. Особенно когда боимся. — Он не боится. — Тогда почему он не встретил тебя в аэропорту? — Давид задал вопрос, на который она боялась отвечать. — Правила? Да ладно. Если бы он правда хотел — приехал бы. Наплевал бы на правила. Одри ничего не сказала. Просто смотрела в экран, на сухое «Мы не договаривались обсуждать это через третьих лиц», и чувствовала, как обида разливается по груди горячей, горькой волной. Она написала коротко: «Понятно» Одно слово. Без точки. Без эмоций. И убрала телефон в карман. Давид покосился на неё, вздохнул и ничего не сказал. Только включил поворотник и свернул на знакомую улицу, где за деревьями уже виднелись старые стены Астреи. Телефон завибрировал. Потом ещё раз. И ещё. Одри не смотрела. — Ты хоть проверь, — сказал Давид. — Может, он уже летит сюда с цветами. — Он в Лондоне. — Аэропорт рядом. Она не выдержала, достала телефон. Малек: «Одри.» Малек: «Ты сердишься.» Малек: «Я не хотел.» Она смотрела на экран, и внутри — там, где минуту назад кипела обида — что-то медленно оттаивало. Малек: «Я думал, ты захочешь отдохнуть после перелёта.» Малек: «Я скучал.» Малек: «Очень.» Одри замерла, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Ну? — спросил Давид, сворачивая к воротам Астреи. — Что там? — Ничего, — ответила она, и голос предательски дрогнул. — Пишет, что скучал. — Я же говорил, — Давид усмехнулся. — Все они одинаковые. Сначала «отдыхай», потом «я скучал очень». Надо было ещё немного подержать паузу — может, признался бы в любви. — Заткнись, — сказала Одри беззлобно и набрала ответ. Одри: «Я тоже скучала.» Одри: «Но ты мог бы написать это раньше.» Малек: «Мог. Но я боялся, что ты не ответишь.» Малек: «А если бы не ответила — я бы не выдержал.» Она улыбнулась — впервые за весь день. Широко, глупо, не скрывая. Машина въехала во двор Астреи. Дождь почти кончился, только мелкие капли оседали на стёклах, и где-то в саду зажглись фонари. — Приехали, — сказал Давид, выключая двигатель. — Твоя берлога, скучающая по тебе. Одри посмотрела на экран, где горело последнее сообщение от Малека: «Спокойной ночи, моя драгоценная. До скорого.» — До скорого, — прошептала она и убрала телефон в карман. Давид вышел из машины, открыл перед ней дверцу и насмешливо поклонился. — Прошу, мисс Лихт. Ваш дом — ваша крепость. И ваш подоконник, на котором вы будете сидеть и ждать следующего свидания. — Ты невыносим, — сказала она, выбираясь из машины. — А кто тебя два месяца подкалывал в переписке, чтобы ты не скучала? — он подхватил её чемодан и пошёл к крыльцу. — Давай, заходи. Там всё по-старому. Только йогурты закончились, и Кассиэль теперь пьёт зелёный чай. Она шла за ним, чувствуя, как под ногами хрустит гравий, как пахнет мокрой листвой и домом — её домом, где её ждали. Не он, но кто-то. И это уже было чем-то. А он напишет. Он всегда пишет. И она ответит.

***

Весь день Одри прождала сообщения. Она проснулась в десять, разобрала чемодан, выпила кофе на кухне с Давидом, который подкалывал её насчёт «профессора, который, наверное, уже купил кольца». Она огрызалась, но телефон проверяла каждые полчаса. В час. В два. В четыре. Ничего. К пяти вечера она уже была готова написать сама — и сдержалась. Не показывай, что ждёшь. Не показывай, что тебе важно. Ты сильная, независимая, и вообще — он сказал «до скорого», а не «завтра в семь». В шесть часов телефон завибрировал. Она схватила его так быстро, что Давид, проходивший мимо, хмыкнул и ничего не сказал — только закатил глаза. Малек: «Одевайся. Через час выходи. Я заеду» Ни «привет», ни «как дела», ни даже точки в конце. Одри скривилась, чувствуя, как внутри поднимается раздражение — и тут же сменяется предвкушением. Одри: «Куда?» Малек: «Увидишь.» — Загадочник чёртов, — буркнула она, бросая телефон на кровать и открывая шкаф. Она перемерила три наряда. Джинсы и свитер — слишком просто. Платье — слишком нарядно. В итоге остановилась на чёрных облегающих брюках, тёплом свитере крупной вязки и кедах. Волосы распустила — он любил, когда волосы распущены. Откуда ты знаешь, что он любит? — спросил внутренний голос. Она не ответила. Косметики — минимум. Только глаза чуть подвела, чтобы взгляд был выразительнее. В зеркале отражалась женщина, которая выглядела так, будто ей всё равно. Которая не ждала весь день. Которая просто собирается на прогулку, потому что ей скучно, а не потому, что сердце колотится где-то в горле уже полчаса. Она почти поверила.

***

Ровно в семь за окном послышался звук подъезжающей машины. Одри выглянула во двор — тёмный седан, не чёрный, а скорее графитовый, с чистыми линиями и лёгким блеском на вечернем солнце. Не роскошный, но дорогой — тот, который не кричит о статусе, но говорит о вкусе. Она спустилась, надела куртку, вышла. Малек сидел за рулём. На нём были тёмно-коричневые брюки и светло-коричневая рубашка-поло с короткими рукавами — та, которая обнажала предплечья. Волосы чуть растрёпаны, как будто он провёл по ним рукой перед выездом, и на ногах — простые белые кеды. Без пиджака, без профессорской брони, он выглядел моложе. И опаснее. Как гонщик перед стартом. Она села на переднее сиденье, пристегнулась. В машине пахло кожей и его парфюмом — тем самым, от которого у неё всегда кружилась голова. — Пристегнулась? — спросил он, не глядя на неё. — Да. — Хорошо. Он выжал сцепление, и машина плавно выехала со двора Астреи. — И что мы будем делать? — спросила она, глядя на его профиль. — Кататься, — ответил он просто. — Кататься? Куда? — По городу. По трассе. По ночному Лондону. — Он повернул голову, и в его глазах мелькнуло что-то живое, почти мальчишеское. — Всю ночь. — Всю ночь? — переспросила она, чувствуя, как внутри разрастается странное, тёплое предвкушение. — Всю ночь, — повторил он. — Не бойся, я выспался. Она усмехнулась. — Я не боюсь. Просто… не ожидала. — А ты привыкла ожидать от меня ожидаемого? — он бросил на неё быстрый взгляд. — Это было бы скучно. — Ты много чего делаешь, что нельзя назвать скучным. — Например? — Например, пропадаешь на две недели, а потом приглашаешь в библиотеку. Например, ведёшь яхту в шторм. Например, пишешь мне два месяца каждую ночь, а потом не встречаешь в аэропорту. Он ничего не сказал. Только сжал руль чуть крепче. Они выехали на набережную, и Малек нажал на газ. Город поплыл за окном — огни, витрины, редкие прохожие. Машина шла ровно, мягко, но Одри чувствовала: он держит её на поводке. Сдерживается. — Ты любишь скорость, — сказала она, не спрашивая. — Люблю, — ответил он. — Ощущение, когда мир сжимается до дороги, до машины, до тебя. Ничего лишнего. — Как в психологии? — Как в жизни, — поправил он. — Когда всё лишнее отпадает. Остаётся только то, что важно. — И что важно? Он не ответил. Просто чуть сильнее нажал на газ, и машина рванула вперёд, врезаясь в вечерний Лондон, который уже начинал зажигать свои огни.

***

Они выехали на М25 — кольцевую дорогу, где поток машин был плотным, но быстрым. Малек вёл уверенно, перестраивался, обгонял, держал дистанцию. Одри смотрела на его руки — спокойные, точные, без лишних движений — и думала о том, что он, наверное, всё делает так. Без суеты. Без паники. — Ты как Джордж Расселл, — сказала она вдруг. Малек поднял бровь. — Это комплимент? — Это наблюдение. Он тоже всегда спокоен за рулём. Даже когда обгоняет по мокрой трассе. — А я думал, ты не смотришь гонки. — Я не смотрю. Давид смотрит. А я иногда прохожу мимо и делаю вид, что мне не всё равно. — Как и сейчас? — он усмехнулся. — Сейчас мне правда не всё равно, — сказала Одри тихо. — Сейчас я хочу, чтобы ты ехал быстрее. Он посмотрел на неё — коротко, мельком — и нажал на газ. Машина рванула, и Одри вжалась в сиденье, чувствуя, как адреналин заливает кровь. За окном поплыли огни — фонари, фары встречных машин, светофоры. — Нравится? — спросил он. — Да, — выдохнула она. — Чёрт возьми, да. — Одри не сдержала улыбку, переливающуюся в хохот от прилива адреналина. Он улыбнулся — той улыбкой, которая была только для неё, для этих свиданий, для этой ночи, когда город остался позади, а впереди была только дорога.

***

— Можно музыку? — спросила она, когда они выехали на трассу. — Можно. Она включила радио — играло что-то спокойное, джазовое, с томным саксофоном. Покрутила громкость, сделала громче. Малек не возражал. Просто вёл машину, иногда поглядывая на неё. Она нашла другую станцию — что-то более живое, с гитарами и быстрым ритмом. Сделала ещё громче. Он снова не возражал. Тогда она потянулась к панели, чтобы переключить на свою музыку — из телефона, через Bluetooth, — и в этот момент его рука легла на её. Мягко, спокойно, но уверенно. Пальцы сомкнулись вокруг её запястья. — Водитель выбирает музыку, Одри, — сказал он, и в голосе не было давления. Только лёгкая, почти домашняя усмешка. — Это сексизм, — ответила она, но не убрала руку. — Это правила дорожного движения. — С каких пор? — С текущего момента. Она надула губы — шутливо, преувеличенно, как капризный ребёнок, которого обделили сладостью. Малек усмехнулся, но руку убрал. Вернул на руль. Светофор впереди загорелся красным. Он сбросил скорость, остановился. Тишина заполнила салон — только музыка играла негромко, и дождь начинал моросить за окном. Одри смотрела вперёд, на красный свет, на пустой перекрёсток, и вдруг почувствовала его движение — резкое, но плавное, как у хищника, который решил, что ждать больше не нужно. Он наклонился к ней. Не спрашивая разрешения. Не предупреждая. Его губы коснулись её уха — не поцелуй даже, а скорее прикосновение, тёплое, влажное от дыхания. Он замер на секунду, и она почувствовала, как воздух вокруг стал плотным, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. — Ну не обижайся, — прошептал он, и его голос прозвучал так близко, так интимно, что у неё закружилась голова. Он отстранился. Ровно настолько, чтобы посмотреть на неё. Светофор загорелся зелёным. Малек перевёл взгляд на дорогу, включил поворотник и плавно тронулся, как ни в чём не бывало. Одри же сидела, вцепившись в ремень безопасности, и чувствовала, как её лицо горит огнём. Шея. Уши. Даже кончики пальцев, которые дрожали от адреналина. — Ты… — начала она и замолчала. — Что? — спросил он, глядя на дорогу. Голос спокойный, ровный. Только уголки губ чуть приподняты. — Ты не можешь просто так это делать. — Я уже делал, — напомнил он. — На яхте. Ты не возражала. — Это было другое. — Чем? Она не знала, чем. Или знала, но не хотела говорить. Потому что если бы сказала — пришлось бы признать, что тогда, на яхте, его нос в её волосах был случайностью, игрой, экспериментом. А сейчас — сейчас это было что-то другое. Что-то, что она не умела называть. — Ты невыносим, — сказала она наконец. — Ты тоже, — ответил он. — И это не мешает тебе сидеть в моей машине и слушать мою музыку. Она отвернулась к окну, чувствуя, как улыбка расползается на лице — предательская, глупая, совершенно неподконтрольная. За окном плыл Лондон. Ночной, мокрый, живой. А они ехали вперёд, и никто из них не знал, куда именно. И это было лучше, чем знать. Машина свернула на шоссе, и Малек снова нажал на газ. Сильнее, чем раньше. Двигатель зарокотал — ровно, уверенно, как будто тоже ждал этой ночи. Одри прикрыла глаза, чувствуя, как скорость вдавливает её в сиденье, как ветер свистит за окном, как его рука лежит на рычаге переключения передач — близко, очень близко к её колену. И не убирает. А она не отодвигается.

***

Она не заметила, как они съехали с трассы. Просто в какой-то момент Малек включил поворотник, и машина плавно зарулила на заправку — яркую, стерильно-белую под светом прожекторов, с рядом пустых колонок и стеклянной коробкой мини-маркета в углу. — Ты есть хочешь? — спросил он, выключая двигатель. — Не уверена, — ответила она честно. — Но хочу чего-нибудь. Он посмотрел на неё, усмехнулся и вышел из машины, хлопнув дверцей. — Я заправлюсь, — сказал он через окно. — Ты иди, если хочешь. Только осторожнее. — Ты меня за ребёнка держишь? — Я держу тебя за человека, который идёт в круглосуточный магазин в час ночи в незнакомом районе, — ответил он, и в голосе послышалась лёгкая ворчливая нотка. — Без меня лучше бы не ходила. — Ты же сам меня отпускаешь. — Потому что знаю — если запрещу, ты пойдёшь назло. Она улыбнулась, открыла дверцу и выскользнула из машины, чувствуя, как ночной воздух ударяет в лицо — свежий, после дождя, пахнущий бензином и мокрым асфальтом. — Я быстро, — бросила она через плечо. — Давно я это слышал, — буркнул он, но она уже шла к стеклянной двери, за которой горел ровный белый свет.

***

Внутри магазинчик оказался маленьким, но удивительно уютным — ряд стеллажей с продуктами, холодильники с напитками, витрина с сэндвичами и пирожными за стеклом. Одри прошлась по проходу, чувствуя, как внутри просыпается что-то детское, почти запретное. Она взяла корзинку. Мармеладных мишек — две пачки. Шоколадку с орехами. Ещё одну — с солёной карамелью. Чипсы, паприку и сметану с луком «Давид бы одобрил»— подумала она. Газировку — ярко-оранжевую, лимонную и какую-то фиолетовую с надписью «драконий фрукт», которую она взяла из чистого любопытства. У кассы она задержалась, глядя на стойку с жевательными конфетами. Добавила две пачки «Skittles» и почему-то леденцы в форме сердечек. — Много, — сказала кассирша, пожилая женщина с усталыми глазами. — Давно не было пикника, — ответила Одри, расплачиваясь.

***

Малек стоял у машины, заправочный пистолет уже висел на месте, а он сам — скрестив руки на груди и глядя на неё с выражением, которое она не могла прочитать. — Что это? — спросил он, когда она подошла и открыла багажник, чтобы поставить пакет. — Еда. — Я вижу, что еда. Но что это? — Пикник, — ответила она, захлопывая багажник. — Мы же катаемся всю ночь. Нужно подкрепиться. Он подошёл, заглянул в пакет. Выражение его лица стало одновременно растерянным и слегка ужаснувшимся. — Это всё сахар, — сказал он. — И жир. И… мармеладные мишки? — Ты против мармеладных мишек? — Я против того, что в твоём «пикнике» нет ничего, что можно было бы назвать едой. — Есть чипсы. — Чипсы — это не еда. — А что тогда? — Еда — это… — он запнулся, поняв, что попал в ловушку. — Ладно. Садись. Поехали отсюда. Она улыбнулась и села на пассажирское сиденье, чувствуя, как внутри разливается странное, тёплое удовольствие от того, что она его смутила. Не анализировала, не защищалась — просто сделала то, что хотела.

***

Он отъехал от заправки и свернул на узкую дорогу, уходящую от трассы. Фары выхватывали из темноты деревья, кусты, редкие указатели. Через десять минут они выехали на поляну — ровное место, где лес отступал, открывая небо. Ни фонарей, ни домов, только звёзды, россыпью рассыпанные по чёрному бархату. Малек заглушил двигатель, и тишина накрыла их — густая, звенящая, живая. Где-то вдалеке ухал филин или просто ветер шумел в кронах. — Ну и зачем мы здесь? — спросил он, хотя уже открывал дверцу. — Звёзды смотреть, — ответила она, выбираясь из машины. — И есть. Она открыла багажник, достала пакет и взобралась на капот — тёплый, ещё хранящий тепло двигателя. Расстелила куртку, выложила припасы. Малек стоял рядом, глядя на неё с выражением, которое она не могла описать — между «ты ненормальная» и «я останусь здесь навсегда». — Полезешь? — спросила она, похлопав по капоту рядом с собой. — На капот моей машины? — он поднял бровь. — Мы можем сидеть на земле, если тебе не жалко штаны. Он вздохнул — театрально, как будто соглашался на величайшую жертву — и взобрался рядом. Их плечи почти касались. — Это неправильное питание, — сказал он, глядя на разложенные пакеты. — Маргарин, трансжиры, сахарный диабет. — Ты в курсе, что ты не мой папа? — Спасибо, что напомнила. Она открыла пачку мармеладных мишек, протянула ему. Он взял одного — зелёного, подержал в пальцах, рассматривая, как дорогой винный виноград. — Зелёные самые вкусные, — сказала она. — Я знаю, — ответил он и отправил мишку в рот. Она усмехнулась, открыла газировку — оранжевую, с пузырьками, которые щипали язык — и сделала глоток. Напиток был приторно-сладким, почти приторно-приторным, но она любила такое. В детстве. До культа. До всего. — О чём думаешь? — спросил Малек, беря пачку чипсов. — О том, что если бы в моём детстве был кто-то, кто покупал бы мне мармеладных мишек в час ночи, я была бы другим человеком. Он не ответил. Просто открыл пачку и протянул ей. — Ешь, — сказал он. — Навёрстывай.

***

Она не заметила, когда он перестал жевать. Просто в какой-то момент тишина стала другой — не той, пустой, которая бывает, когда не о чем говорить, а той, плотной, когда слова становятся лишними. Малек смотрел вверх, но его рука на капоте лежала в миллиметре от её. Не касалась. Почти. Одри повернула голову. Его профиль — скула, линия челюсти, тень от ресниц — был чётким на фоне звёзд. Она проследила взглядом его подбородок, шею, ключицу, открытую воротом поло. И почему-то не отвела взгляд. — Ты смотришь на меня, — сказал он, не поворачиваясь. — А ты на звёзды. Мы оба заняты. Он повернулся. В трёх дюймах от её лица. Света не было — только отражение неба в его глазах, серебристое, живое. Она почувствовала его дыхание — тёплое, с лёгкой сладостью леденца, который он так и не доел. — Нашёл что-нибудь? — спросила она шёпотом. — Созвездие Стрельца, — ответил он так же тихо. — На юге. Но оно не видно отсюда. — А что видно? Он поднял руку и провёл пальцем по небу — от одной звезды к другой, медленно, почти лениво. — Дракон. — Его палец остановился. — Цефей. — Двинулся дальше. — Андромеда. Прикованная к скале. — Как и я к своему прошлому, — сказала она, и он опустил руку. — Ты не прикована, Одри. Ты просто боишься отойти. — Отойти куда? — Ко мне. Она не ответила. Вместо этого подвинулась ближе — так, что теперь его плечо не просто касалось её, а стало опорой. Он не отстранился. Не сделал лишнего движения. Только рука, которая лежала на капоте, вдруг накрыла её пальцы. Не сжала. Просто легла сверху, тёплая, уверенная. Она выдохнула — медленно, как учила своих пациентов. И переплела свои пальцы с его. Звёзды смотрели на них сверху. Тишина была такой густой, что можно было разрезать ножом. А потом он наклонился и поцеловал её в уголок губ — не в губы, нет, чуть сбоку, туда, где улыбка прячется, когда её не ждут. — За что? — спросила она, чувствуя, как поцелуй горит на коже. — За мармеладных мишек, — ответил он. — Зелёных. Она рассмеялась — тихо, одними уголками губ. И он улыбнулся в ответ. И они остались сидеть на капоте, среди пустых пачек и остывшего двигателя, глядя, как небо поворачивается вокруг Полярной звезды. И никто из них не знал, сколько прошло времени. Но это не имело значения. Потому что ночь была длинной, а звёзд было много — ровно столько, чтобы не бояться темноты.