Свидание восьмое "фильм"

Она взяла ключи от квартиры за два дня до того, как написала ему. Квартира на Мейда-Вейл, которую она снимала до Астреи, стояла пустой четыре месяца — с тех пор, как Одри перебралась в особняк, забрав только самое необходимое. Остальное — мебель, книги, посуда, старые фотографии в рамках — осталось пылиться под чехлами. Она не знала, зачем вообще сохранила эту квартиру. Деньги капали из счета каждый месяц, риелтор звонил, предлагал сдать, но она отказывалась. «Подумаю», — говорила она. «Потом». «Не сейчас». Теперь она знала зачем. Одри открыла дверь, и воздух ударил в лицо — спертый, сухой, пахнущий пылью и забытым временем. Она чихнула. Потом ещё раз. Сняла чехлы с дивана, и облако пыли взметнулось вверх, заставив её закашляться. — Боже, — прошептала она, оглядываясь. — Я жила здесь? В этом… мавзолее? Двушка была приличной — современный ремонт, светлые стены, паркет. Плазма на стене, мягкий диван, на котором она просидела сотни вечеров с чашкой чая и дурацкими сериалами. Но сейчас всё выглядело серым, мёртвым. Она прошла на кухню, открыла холодильник. Пусто. Выключен. Запахнула обратно. — Надо убраться, — сказала она себе. — Убраться так, чтобы он не подумал, что я грязнуля. Или неряха. Или… Или что? Лихт не закончила мысль. Потому что если бы закончила, пришлось бы признать, что она хочет произвести впечатление. Не как психолог на пациенте. Не как экспериментатор на испытуемом. А как женщина — на мужчину, который будет сидеть на её диване, пить чай из её кружек и, возможно, заметит, как она дрожит. — Чёрт, — сказала она и принялась за уборку.

***

Первые два часа она вытирала пыль. Со всех поверхностей — с полок, с подоконников, с телевизора, с карнизов. Потом протёрла пол — два раза, потому что в первый раз вода была чёрной. Потом разобрала шкафы, выбросила просроченные крупы и старые журналы, которые копились годами. Всё это время она думала о нём. Что он скажет? Будет ли ему неловко? Заметит ли, что я старалась? Она злилась на себя за эти мысли, но ничего не могла с собой поделать. Потому что с Малеком всё было по-другому. С ним она не могла быть просто «нормальной». С ним она хотела быть лучше. Аккуратнее. Уютнее. Синнер заслуживал не квартиры, в которой пахнет пылью и одиночеством, а места, где хочется остаться. К вечеру она доехала до кухни. Перемыла посуду, которую не трогала месяцами. Протёрла плиту. Выбросила старые губки. И в ящике с кружками нашла их — две старые, потёртые, но удивительно красивые кружки с рождественскими оленями. Одну она купила пять лет назад на распродаже, вторую нашла в какой-то благотворительной лавке. Они были разными, но странно сочетались. — Идеально, — сказала она, ставя их на стол.

***

На следующий день Одри поехала за украшениями. Гирлянды купила в первом попавшемся магазине — две, с тёплым жёлтым светом, не мигающие, не кислотные. Шары — красные, золотые, матовые. Никакой мишуры, никаких дождиков. Только то, что можно повесить на фикус, который гордо стоял в углу гостиной, живой, зелёный, совершенно не приспособленный к роли новогодней ёлки. — Ничего, — сказала она растению, — потерпишь. Она решила, что гирлянды пойдут на стены — вдоль карниза, над дверью, над окном. Для этого нужна была лестница. Лестница нашлась в кладовке — старая, шаткая, с подозрительно скрипящей второй ступенькой. Одри влезла на неё с гирляндой в одной руке и скотчем в другой. — И зачем я это делаю? — спросила она себя, балансируя. Гирлянда не держалась. Скотч отклеивался. Лестница скрипела. Она потянулась выше, зацепилась рукавом за угол, потеряла равновесие и — полетела. Прямо на диван. Мягко, но гулко. Подушки взметнулись вверх, гирлянда запуталась в волосах, скотч приклеился к щеке. Она лежала на спине, смотря в потолок, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. — Ты идиотка, Лихт, — сказала она в пустоту. — Ты позовёшь его сюда, и он подумает, что ты не можешь даже гирлянду повесить. Одри отлепила скотч от лица, вытащила из волос лампочку, села. Диван был удобным. Очень удобным. Она провела рукой по обивке, чувствуя, как мягкая ткань пружинит под пальцами. Хорошо, что есть диван, — подумала она. — Хорошо, что он большой. И мягкий. Она не закончила эту мысль.

***

Гирлянды девушка всё-таки повесила. Со второго, третьего и четвёртого раза. Фикус украсила шарами — красными и золотыми, развесив их так, чтобы дерево не выглядело насмешкой над новогодними традициями. Поставила на стол свечи — две, высокие, белые, в подсвечниках, которые хранились в серванте со времён предыдущего жильца. Кружки с оленями вымыла ещё раз. Достала плед — огромный, плюшевый, тёплый, который купила прошлой зимой и так ни разу не использовала. Он пах гардеробом, и она вынесла его на балкон проветрить. Всё. Готово. Одри стояла посреди гостиной, оглядывая результат. Квартира больше не выглядела серой. Лихт стала тёплой — жёлтые огоньки гирлянд отражались в окнах, шары на фикусе мерцали, диван манил уютом. — Неплохо, — сказала Одри себе. — Для женщины, которая чуть не убилась лестницей. Она села на диван, поджала ноги и взяла телефон. Одри: «Послезавтра. Вечер. Приезжай по адресу, который я скину. Одевайся уютно» Ответ пришёл через минуту. Малек: «Уютно — это как?» Одри: «Как дома» Малек: «А если я не знаю, что такое «как дома»?» Она усмехнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло — не от батарей, а от чего-то другого, живого. Одри: «Тогда я тебя научу» Малек: «Буду ждать» Девушка отложила телефон, откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. Гирлянды мягко светили, фикус стоял в углу как ёлка, а где-то на кухне ждали две кружки с оленями. Он придёт, — подумала Одри, улыбаясь просебя. — И я покажу ему свой дом. Не Астрею, не кабинет, не гостиницу. Свой. Настоящий. Тот, в котором я жила одна и боялась темноты. А теперь хочу, чтобы он сидел на моём диване и пил чай из моей кружки. И чтобы ему было уютно… И чтобы он остался. Она не знала, сбудется ли это. Но верила — хотя бы на эту ночь, хотя бы до завтра, хотя бы пока гирлянды горят своим тёплым, немигающим светом.

***

В день свидания она не могла найти себе места. Перебирала гардероб из оставшихся вещей дома, несколько раз проверила, работает ли телевизор и та старая подписка на кино на год. И работает ли чайник, есть ли все, что было нужно. В прочем все шло как надо, и даже лучше, чем она могла представлять себе иначе. Было правда одно «но». Одри стояла посреди кухни, уставившись в опустевший холодильник, и чувствовала, как внутри закипает глухое, иррациональное раздражение — на себя, на свою рассеянность, на вселенскую несправедливость, которая решила подложить свинью именно сегодня. — Ну что ж, — сказала она вслух, закрывая холодильник. — Всё как всегда, не слава богу. Она обвела взглядом кухню. Какао в порошке стояло на столе — красивая банка, которую она купила специально, с золотистой крышкой. Маршмеллоу — розовые и белые, уже высыпаны в пиалу. Печенье разложено на тарелке. Крекеры — в плетёной корзинке, которую она нашла в серванте и почему-то решила, что это эстетично. Всё было готово. Всё, кроме главного. — Я идиотка, — прошептала Лихт, опираясь руками на столешницу. — Конченная идиотка. Она могла бы сбегать в магазин. До круглосуточного — минут десять пешком. Но если Одри уйдёт, а Малек приедет раньше? Или если она вернётся вспотевшая, с пакетом молока, и будет выглядеть так, будто её переехало поездом? Девушка могла бы позвонить Давиду, чтобы он привёз. Но Давид — идиот, он приедет с комментариями, будет подкалывать, захочет остаться, увидит гирлянды, фикус, плед, поймёт всё и будет ржать до утра. Оставался только один вариант. Одри взяла телефон, открыла чат с Малеком и замерла. Пальцы зависли над экраном. «Привези молока» — слишком приказной тон. «Ты не мог бы по пути купить молоко?» — слишком вежливо. Она зажмурилась, набрала, стерла, набрала снова. Одри: «Спасай. Молоко забыла. Для какао. Ты всё равно мимо магазина» Ответ пришёл не сразу. Целую минуту она смотрела на экран, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Потом телефон завибрировал. Малек: «Молоко. Жирность?» Она выдохнула — с облегчением, с улыбкой, которая сама собой расползлась на лице. Одри: «Обычное. 3.2» Малек: «Ещё что-нибудь забыла? Или только молоко?» Она прочитала это сообщение дважды. В нём не было ничего особенного — обычный вопрос, обычная забота. Но почему-то внутри разлилось такое тёплое, почти нелепое чувство, будто он спросил не про продукты, а про что-то важное. Про то, что она забыла сказать ему. Про то, что она боялась признаться даже себе. Одри: «Только молоко. Всё остальное есть» Одри: «Даже ты» Она отправила и тут же пожалела. Слишком. Слишком откровенно. Слишком похоже на правду. Малек молчал. Минуту. Две. Она уже хотела написать «шутка» или просто скинуть смайлик, чтобы сгладить, но телефон завибрировал. Малек: «Тогда я везу самое важное» Малек: «Молоко и себя» Малек: «Скоро буду» Она уставилась в экран, чувствуя, как щёки горят, как внутри пульсирует что-то огромное, тёплое, живое. Он мог бы написать «хорошо», «жду», «не опаздывай». Но он написал «молоко и себя». И это было так просто, так по-домашнему, так… уютно, что у неё защипало в глазах. — Чёрт, — прошептала она, убирая телефон. — Чёрт, чёрт, чёрт. Она вытерла щёки — нет, не плакала, просто ресницы защипало, бывает — и поправила плед на диване. Гирлянды светили мягко, фикус стоял наряженный, кружки с оленями ждали на столе. Всё было готово. Оставалось только ждать. И верить, что это «самое важное» действительно доедет. С молоком.

***

Малек приехал через двадцать минут. Одри услышала шаги на лестничной клетке за минуту до звонка — уверенные, неторопливые, с той размеренностью, которая принадлежала только ему. Она открыла дверь, и он стоял на пороге с пакетом в одной руке и бутылкой молока в другой. На нём было тёмно-синее пальто — длинное, шерстяное, с поднятым воротником. Плечи и рукава покрывали мелкие снежинки, которые ещё не успели растаять. В свете лампочки в подъезде они блестели, как бисер, и Одри поймала себя на мысли, что он похож на рождественскую открытку. Слишком красивый для её захламлённой прихожей. — Снег идёт, — сказала она вместо приветствия. — Идёт, — согласился он, ступая на коврик. — Привет. — Привет. Он наклонил голову, стряхивая снег с волос, и она увидела, как его щеки покраснели от мороза — естественно, по-человечески, без той брони, которую он обычно носил. Одри захотелось прикоснуться к ним. Она не сделала этого. — Проходи, — сказала она, отступая. — Раздевайся. Пальто вешай сюда. Он снял пальто, и под ним оказался тот же свитер — мягкий, тёмно-серый, который она уже видела. Но сегодня он казался другим. Домашним. Или это её квартира делала всё другим. — Я привёз молоко, — сказал он, протягивая бутылку. — Не сливки. Честное слово. Она усмехнулась, взяла молоко и повела его на кухню. — Проходи, не стой. Здесь всё… ну, как есть. Я убиралась. — Я заметил, — сказал он, оглядываясь. Гирлянды отражались в его глазах, и на секунду Одри показалось, что он выглядит моложе. Уязвимее. — Фикус с шарами — это новое слово в новогоднем декоре. — Денег на ёлку не было, — парировала она. — Пришлось импровизировать. Он поставил молоко на стол, посмотрел на разложенные припасы — какао, маршмеллоу, печенье, крекеры, две кружки с оленями — и вдруг улыбнулся. Не усмехнулся — улыбнулся. Тепло, почти по-домашнему. — Ты серьёзно ко всему подошла, — сказал он. — Я всегда серьёзно подхожу к какао, — ответила она, доставая кастрюльку. — Ты умеешь его варить? — Я умею много чего. Но какао — не мой профиль. — Тогда смотри и учись. Она насыпала порошок, добавила сахар, залила молоком — тем самым, которое он привёз — и поставила на плиту. Малек стоял рядом, опираясь плечом о холодильник, и наблюдал. Молча. Спокойно. Так, будто они делали это сотни раз. — Мы будем смотреть фильм, — сказала она, помешивая какао деревянной ложкой. — Я уже выбрала. Но ты не спрашивай какой — сюрприз. — Я люблю сюрпризы, — ответил он. — Ты любишь всё контролировать. — И это тоже. — Он шагнул ближе, заглядывая в кастрюльку. — Пена поднимается. — Я вижу. Она убавила огонь, продолжая помешивать. Он стоял рядом — так близко, что она чувствовала тепло его тела и слышала, как он дышит. Ровно, спокойно. Как будто ничего особенного не происходило. Как будто он не стоял на её кухне в носках, а она не варила для него какао в кружках с оленями. — Фильм не будет обычным, — сказала она, чтобы заполнить тишину. — Он новогодний. И немного детский. Я его люблю с детства. — С детства? — переспросил он, и в голосе послышалось любопытство. — Сколько тебе было? — Неважно. — Она почувствовала, как его взгляд скользит по её профилю. — Но там есть музыка, и любовь, и злодей, которого в конце побеждают. Всё как положено. — А герой? — спросил он тихо. — Принц? — Нет, — ответила Одри, помешивая какао. — Не принц. Самозванец. Аферист. Он притворяется, чтобы помочь ей, а потом оказывается лучше, чем любой принц. — И как его зовут? — Дмитрий. — Она усмехнулась. — У него карие глаза. Как у тебя. Малек ничего не сказал, но она почувствовала, как его дыхание стало чуть глубже. Или ей показалось. — А она? — спросил он через паузу. — Анастасия. Она потеряла память и хочет найти дом. А он помогает ей. И в конце они танцуют. — В бальном зале? — В бальном зале. Под музыку. Она продолжала помешивать — медленно, плавно, наблюдая, как тёмная жидкость становится гуще, как пар поднимается над кастрюлькой. И рассказывала дальше — про то, как Анастасия не знает, кто она, про то, как Дмитрий сначала обманывает её, а потом влюбляется, про то, как призраки прошлого отступают перед настоящим чувством. Малек слушал. Внимательно. Без обычной своей отстранённости. Он стоял за её плечом, и она чувствовала его взгляд, но не оборачивалась. А потом — она не заметила, когда именно — он оказался за её спиной. Не спросил разрешения. Не предупредил. Просто шагнул ближе, и его руки легли на её талию. Мягко. Почти невесомо. А затем он прижал её к себе и опустил голову — тяжело, доверчиво — на её плечо. Ложка замерла в кастрюле. Одри застыла, чувствуя, как его дыхание касается её шеи, как его грудь прижимается к её спине, как его пальцы медленно сжимаются на ткани свитера. Сердце колотилось где-то в горле, и она не могла вымолвить ни слова. — Ну чего ты замолчала? — спросил он тихо, и его голос прозвучал прямо у её уха — тёплый, спокойный, чуть хрипловатый. — Продолжай. Она сглотнула. Руки дрожали, но ложка не выпадала. — Здесь тебя просто лучше слышно, — добавил он, и в голосе послышалась лёгкая улыбка. Одри открыла рот, закрыла, снова открыла. — Ты… — начала она и замолчала. — Я слушаю, — сказал он, не поднимая головы. — Про танцы в бальном зале. И про самозванца с карими глазами. Она выдохнула — медленно, как учила своих пациентов — и снова взялась за ложку. — Так вот, — продолжила она, и голос прозвучал хрипло, даже для неё самой. — Они танцуют, а вокруг всё кружится, и она почти вспоминает, кто она. Но не до конца. — А он? — Он просто держит её. И не отпускает. — Умный, — сказал Малек, и его пальцы на её талии чуть сжались. — И красивый, — добавила она. — Но не в этом дело. — А в чём? — В том, что она наконец находит дом. Не тот, где родилась, а тот, где её любят. Малек ничего не сказал. Просто уткнулся носом в её плечо, и она почувствовала, как его ресницы касаются её шеи. Она выключила плиту, разлила какао по кружкам — красную с оленем себе, зелёную с таким же оленем ему — и повернулась. Он всё ещё стоял за её спиной, и теперь их лица оказались так близко, что она видела отражение гирлянд в его глазах и мелкие снежинки, которые ещё не растаяли в его волосах. — Идём? — спросила она. — Идём, — ответил он, и его рука скользнула с её талии, но не упала, а перехватила ладонь. Пальцы сплелись. Просто. Естественно. Как будто всегда там были. Они пошли в гостиную, к дивану, к пледу, к тёплому свету гирлянд, оставив на кухне остывшую плиту и две пустые кастрюльки. Фикус в углу мерцал красными шарами, и за окном всё так же падал снег — мягкий, декабрьский, обещающий, что эта ночь будет длинной. Она села на диван, поджав ноги, укрылась пледом и взяла пульт. Малек сел рядом — близко, так, что их бёдра почти касались. Пальцы всё ещё были переплетены, и никто из них не спешил разжимать ладони. — Ты готов? — спросила она, открывая подписку на кино. — К чему? К мультфильму или к тому, что ты будешь комментировать каждую сцену? — К обоим. Он усмехнулся и потянулся за своей кружкой. Какао было горячим, сладким, с нотками ванили и маршмеллоу, которые ещё не растаяли. — Валяй, — сказал он. — Я слушаю. Она нажала «play», и на экране заиграла знакомая музыка — старая, добрая, пахнущая детством и ёлкой. Гирлянды мерцали в такт, и где-то на кухне остывала кастрюля, которую никто не хотел мыть.

***

Она не заметила, когда начала закрываться глаза. Сначала просто моргала чаще — мультфильм шёл, Дмитрий что-то говорил Анастасии, музыка играла, а гирлянды мерцали в такт. Потом веки стали тяжёлыми, как будто кто-то положил на них тёплые ладони. Она боролась — хотела досмотреть, хотела прокомментировать очередную сцену, хотела запомнить, как его плечо касается её плеча, как его пальцы всё ещё переплетены с её пальцами. Но усталость взяла своё. Два месяца в Бостоне, бесконечные встречи, перелёт, уборка, подготовка к этому вечеру — всё навалилось разом, и её тело сдалось. Она почувствовала, как голова клонится вниз, как веки закрываются окончательно, как звук телевизора становится далёким-далёким, будто из другой комнаты. Последнее, что она осознала — его рука, которая мягко придерживала её за плечо, не давая упасть. А потом — тишина.

***

Она спала не глубоко — тем чутким, поверхностным сном, когда сознание ещё цепляется за реальность, но тело уже не слушается. Она чувствовала, как что-то меняется — свет за веками стал темнее, звук телевизора пропал. Её аккуратно приподняли, переложили. Чьи-то руки — тёплые, уверенные — скользнули под её голову, приподняли, переместили. Потом под спину, под ноги. Она хотела возмутиться, спросить, что происходит, но язык не слушался, а веки не открывались. Она только вздохнула — глубоко, по-детски — и почувствовала, как её голова опускается на что-то мягкое, тёплое, живое. Пахло тканью брюк и тем самым парфюмом, от которого у неё всегда кружилась голова. Колени, — поняла она сквозь сон. — Моя голова лежит у него на коленях. Плед накрыл её — тяжёлый, уютный, тот самый, который она доставала из шкафа и проветривала на балконе. Кто-то поправил его, укутывая со всех сторон, как ребёнка. А потом — тишина. Не та, давящая, из библиотеки. И не та, напряжённая, перед грозой. Другая. Та, которая бывает только в домах, где живут люди, которые любят друг друга. Даже если ещё не сказали об этом вслух. Она почувствовала, как пальцы коснулись её волос. Осторожно. Кончиками, как будто боялись спугнуть. Провели от виска до плеча, потом обратно, потом снова. Перебирали пряди, распутывали узлы, гладили. Малек перебирал её волосы. Она не открывала глаза. Не потому, что не могла — а потому, что не хотела. Если бы она открыла их, этот момент бы закончился. А так — он длился. И длился. И мог длиться вечно. Его пальцы двигались медленно, лениво, как будто у них было всё время мира. Иногда они задерживались на затылке, чуть массируя кожу. Иногда спускались ниже, к шее, и тогда по спине бежали мурашки, которые она не могла скрыть. — Спи, — услышала она шёпот. Тихо, почти неслышно, как будто он сам себе сказал. — Я здесь. Она вздохнула глубже и улыбнулась — одними уголками губ, чтобы он не заметил. Или чтобы заметил. Где-то на периферии сознания она понимала, что фильм выключен, что гирлянды всё ещё горят своим ровным, тёплым светом, что за окном идёт снег, что она лежит на коленях у Малека, а он гладит её по волосам, как самую дорогую вещь в мире. И ей не хотелось просыпаться. Ни сейчас. Ни завтра. Никогда. Она знала, что утром будет стыдно. Что она будет злиться на себя за эту слабость, за то, что уснула, за то, что пропустила половину мультфильма, за то, что так явно показала ему, как ей хорошо рядом с ним. Но это будет утром. А сейчас — была ночь. И его пальцы в её волосах. И чувство, что она наконец-то дома. Не в Астрее, не в квартире на Мейда-Вейл, не в Бостоне — а здесь, в этом моменте, под его руками, под его дыханием, под его молчаливым «я здесь». Она провалилась в сон — настоящий, глубокий, без сновидений — и последнее, что осталось в её сознании, было тепло его коленей под её щекой и лёгкое, почти невесомое прикосновение губ к её виску. Можно было подумать, что Одри показалось. Но она знала — не показалось.