Глава 3. Волчья сыть и деревянные идолы

Теперь надобно помянуть про Нежату: взялась, так всё сказывай, любо не любо. Нежата вернулся в яркий солнечный полдень и сам был, как тот полдень, радостен и румян. Шестеро молодцов неслись вслед размеренным шагом, и по этому шагу я тотчас признала словен. Весские парни бегали ино, а уж варяги — куда ни поедут, семи вёрст не доедут, отроду не было крепких морозов у них на море Варяжском, дожди вместо снега кропили в месяце грудне. Нежата с собой уводил пятерых, вернулся с прибытком. Этот шестой летел позади, красуясь лыжной сноровкой, а у правого уха блестела серебряная крестовина меча. Да, подумала я. Вовсе не то, что я или побратим. Этот выглядел воином. Мстивой, к моему удивлению, Нежату не похвалил. — Отроков я беру сам, — молвил он хмуро. Шестой мигом опознал в нём вождя и встрял с ухмылкой, бесстрашно: — А я не отрок. У него был отчаянный взгляд не привыкшего ничем дорожить. Такому что свой живот, что чужой: не промедлит и не усомнится, если пошлют, как Яруна, со смертью на беззащитного. Это почуял в нём вождь, другое ли что? Откуда мне знать. — Здесь передо мною все отроки, — ответил он невозмутимо. — Издалече идёшь, молодец? — Из Нового Града, — сказал прибылой и перестал скалиться. — Думал хоть у тебя правды сыскать. Из Нового Града!.. Двадцать лет прожила я в знакомом лесу, путешествие в Нета-дун казалось походом за край света, да я сказывала. Старград варяжский был мне вовсе где-то за звёздами, слишком далеко, чтобы уразуметь. Новый Град и стольная Ладога помещались чуть ближе, но тоже у кромки, под самым пологом тьмы. Возле белого камня, скрепившего древние заговоры… Мы переглянулись с Яруном. Мы были двумя синицами, выпугнутыми из куста. Варяги, залётные соколы, знали, как выглядит земля из-под облаков. Их смутить было труднее. — Как величать-то? — спросил вождь. Он смотрел на Нежату: привёл, отвечай, — но Нежата как раз увидел меня и, если судить по лицу, почти испугался, и мне прыгнуло в душу что-то холодное: предал меня тогда у крыльца, испугался насмешек, а теперь глаза прячет. Новогородец же немного повременил и откликнулся с вызовом: — Блудом люди рекут. Блуд — Ходящий Опричь! Хорошее назвище. Другое уже навряд ли пристанет. Я покосилась на Забаву — та стояла, прислонившись к столбу крыльца, сложив руки на груди. В ее темных глазах мелькнул жесткий, оценивающий огонек. — А князя что бросил, Блуд? — продолжал допрос воевода. Это он говорил о храбром Вадиме, который вышел из Ладоги и выстроил Новый Град, поссорясь с варягами, и о том слыхали даже мы в нашей чащобе. Дерзкий Блуд показал разом сорок зубов: — Вадиму в горохе только стоять. И людям его с ним. Хаген, уже привыкший держать меня за плечо, покачал седой головой: — Беда, коли язык проворней ума. Он опять видел недоступное зрячим. Расспросить тотчас я не успела. А после — забыла. — Князя лаешь, болячка тебе! — проворчал хромоногий Плотица. Юные воины перед ним трепетали, но тут коса напала на кремень. Блуд выхватил оружие с такой быстротой, что лезвие очертило в воздухе золотой полукруг. — Ты меня не учи. Я тебя под стрелами не видал. Бесстрашия, наглости и насмешки в нём было поровну. Причём на десятерых. Плотица потемнел, косолапо шагнул навстречу. Зоркий Блуд опустил меч. — Две с одной не дерутся, слава не та. — Достанет одной пнуть тебя за ворота, — пообещал воин. — Думай, щеня, где славы искать! Вождь его удержал. Вожди не бывают гневливыми, скорыми на расправу. Гнев вождей превращается в чёрные тучи, разящие невидимым громом. Раньше это могло случиться с гневом каждого человека, и люди были ласковее друг к другу. Ныне благая вера ослабла, но не про вождей. Кмети не помнили, чтобы Мстивой Ломаный кричал или бранился. Он и теперь продолжал по-прежнему ровно: — Чем же светлый князь перед тобой оплошал? Блуд ответил немедленно: — А хоть тем, что датчан прежде нас потчевать стал. Почему-то эти слова прозвучали как заклинание. Кмети сдержанно загудели, вождь сжал зубы, как в судороге, потом бросил, более не раздумывая: — Отроком будешь. — У Вадима я повыше сидел, — сказал Блуд уже ему в спину. Воевода как не услышал. Нравится — оставайся, не нравится — уходи, а спорить без толку. Какое-то время Блуд стоял неподвижно. Потом с видимым усилием обуздал бесновавшуюся гордость, убрал меч и стал снимать лыжи. Припал на колено и начал казаться крепко избитым, и тут я заметила, что отчаянный малый на самом-то деле был бледен и тощ, тёмные усы выделялись, словно приклеенные, нарядный полушубок глядел чужим, слишком просторным, и даже лыжный бег по морозу не раскрасил молодца, только зажёг на скулах багровые пятна. Мы с Яруном дошли сюда крепкими и краснощёкими. А у него глаза глядели будто из темноты, и тлела в глазах волчья готовность лязгать зубами и огрызаться, пока не вшибут в глотку копья… — Волк-то с гнильцой, — раздался у меня над ухом тихий, скрипучий голос. Я вздрогнула. Забава подошла неслышно, по-охотничьи. Она смотрела на тяжело дышащего Блуда, который силился расстегнуть крепления лыж. — Чего мелешь, — вступилась я за новогородца шепотом. — Осунулся с дороги просто. Вишь, рубака какой. — Рубака, — фыркнула она, не сводя с него пристального взгляда. — Только с нутра его точит что-то. Я такое у зверей видала, когда они с виду крепкие, шерсть лоснится, а распорешь брюхо — там черви кишат. Хворой он, Зимка. Крепко хворой. На одной злобе сейчас держится. Помяни мое слово — сляжет до весны. Я поежилась, но спорить не стала. Забава слов на ветер не бросала. С той поры, как она поведала мне про свой ивовый лук и про датчанина, меж нами будто невидимый мостик лег. Она по-прежнему огрызалась на кметей, дичилась Велеты, но ко мне оттаяла. Верно, почуяла во мне ту же сучковатую, неструганую породу. Делить нам было нечего: женихов мы обе не искали, шелков не просили. В тот вечер я сидела во влазне, чистила кольчугу, что выдал мне на время старый Хаген. Работа тонкая, кропотливая — каждое колечко песком с золой протереть надобно, чтоб ржа не съела. Мимо прошел воевода. Медленно, тяжело переставляя ноги, словно натрудил старые раны. Я мигом подобралась, спину выпрямила, руки сами собой задвигались быстрее, ловчее. Лишь бы заметил! Лишь бы кивнул: мол, не зря ешь свой хлеб, девка! Но Мстивой Ломаный прошел мимо, скользнув по мне взглядом, пустым и стылым, как осеннее Нево. Дверь за ним тяжело скрипнула. Я шумно выдохнула и ссутулилась, бросив тряпицу. — Ты перед ним как перед идолом деревянным спину гнешь, — раздалось из темного угла. Забава сидела на чурбаке, перебирая связки сушеной калины. Глаза ее мерцали в полутьме. — Ничего я не гну, — буркнула я, краснея. — Он вождь. Ему почет нужен. — Почет — одно дело. А ты заглядываешь ему в очи так, будто он тебе солнце на небо выводит, — Забава отложила ягоды и вытерла руки о подол. — Оставь, Зима. Я тебя не слепая. — Он воевода! — я вспыхнула, сама не зная, отчего так разгневалась. Не о любви же я думала! Просто… просто он был Мстивой. — Вожди рядом с богами ходят! На них благодать Перунова. Он весь Нета-дун на своих плечах держит! Забава поднялась. Подошла ко мне вплотную. От нее всегда неуловимо пахло полынью и дымом. — Рядом с богами? — ее губы искривились в злой, страшной усмешке. — Кровь у них красная, Зимка. И смердят они, когда горят, точно так же, как простые смерды. И кишки у них наружу так же вываливаются, когда сталь живот порет. Меня передернуло. Она опять вспомнила того датчанина. Своего мужа. — Он смертный человек, — жестко, как гвозди вколотила, сказала Забава. — Да, сильный. Да, страшный. Но человек. Устает, ошибается. Болеет. А ты его в боги возвела. Смотри, Зима: кто высоко вознесет, тому потом больно на черепки смотреть, когда идол свалится. — Не свалится он, — упрямо мотнула я головой. — Все падают, — она вдруг смягчилась, тяжело вздохнула и положила свою — Все падают, — она вдруг смягчилась, тяжело вздохнула и положила свою мозолистую, пахнущую травами ладонь мне на плечо. Прикосновение было жестким, сухим, но отчего-то в нем сквозила странная, волчья забота. — И боги падают, Зима. И вожди. Ты за него не молись, как за Перуна деревянного. Ты лучше меч крепче держи, чтобы, когда он споткнется, спину ему прикрыть. А то разобьешь себе лоб о его пьедестал, да поздно будет. Она развернулась и неслышно, по-кошачьи, вышла вон. Я долго сидела над недочищенной кольчугой, кусая губы. Кто-то другой внутри меня, злой и насмешливый, шептал: правду девка говорит, Зимка. Ты перед воеводой хвостом метешь, похвалы ждешь, как собачонка кости. А он на тебя и не смотрит. Но разве я просила у него любви? Разве я, как Голуба Третьяковна, кидалась ему на шею? Нет! Я лишь хотела, чтобы он увидел во мне кметя. Воина, а не девку плаксивую! Я зло швырнула кольчугу в сундук. Права Забава: хватит в глаза заглядывать. Надо дело делать.