Глава 4. Человек.

Славное место для дома избрал разумный старейшина Третьяк, выстроил большущую храмину. На посиделках почти не дрались, толкнут друг друга плечами да и замирятся. Или всё оттого, что ходил на беседы сам Мстивой Ломаный, воевода? Садился опричь у стены, не спеша потягивал мёд и ленился даже плясать… Но гридни, матёрые удалью и летами, сивогривые старые волки, держали себя при нём мальчишками при отце. Одно слово, вождь. Весёлые праздничные порты ждали нас, разложенные на сундуке. Я избрала расшитую рубаху с понёвой — ту самую — и серую суконную свиту. Волосы у сестрёнки вождя вились пушистой волной, послушно лежали. Не то что мои. Я вязала косищу крепким узлом. А Забава… Забава и вовсе наряжаться не стала. Натянула чистую, но простую льняную рубаху под свой мужицкий полушубок, обрубленные волосы пятерней расчесала, за уши сунула. Велета ей ленту алую протянула — Забава только головой мотнула, как лошадь от овода. Но с нами пошла. В пустом Нета-дуне сидеть, видать, еще тошнее было. Встречал нас сам Третьяк, коренастый муж с рыжей бородой во всю грудь. Девки, сидевшие в доме, так и всполошились при виде мужей: кинулись все в один уголок, а уж писку — кто кого перевизжит. Сам воевода не выдержал, сдвинул брови и улыбнулся. В красном углу, у почётных мест для вождя и старших мужей, прялки лежали кучей. Гридни с хохотом разбирали девчачьи потери. Славомир завладел красивым убрусом и ещё пяльцами. Брат вождя воздел то и другое над головой и уже шёл требовать платы сразу с двоих. Ему не откажут. Будь я одна, я взметалась бы — с кем сесть? Хаген выручил. Сел между отроками. Меня он посадил по правую руку. Кликнул Яруна. Ярун устроился подле, стараясь не прикоснуться коленом. Здесь же сидела Велета. И Забава пристроилась с краю, темная, угрюмая, глаз на игрища не поднимала. Я смотрела вокруг. Славомир уже держал по румяной любушке на каждом колене. Вождь Мстивой сидел, отвернувшись от брата, о чём-то беседовал с Третьяком. Между Мстивоем и Третьяком я увидела незамужнюю старшую Третьяковну — Голубу. Ох девка! Щёки — алый шиповник, коса — сноп золотой. Она ёрзала на лавке, всё пододвигалась к вождю. Наберется смелости и склонит голову ему на плечо, чтоб удобней было тесьму на запястье рассматривать… Варяг усмехнулся, свободной рукой потрепал её по затылку. Делать нечего! Я вытащила подпилки, разложила на коленях дерюжку и занялась ушками для стрел. Хорошая стрела служит долго. У нас дома на посиделках всегда что-нибудь приключалось. Гости с хозяевами едва расселись по лавкам, когда грохнула о стену вновь раскрытая дверь и впустила окутанного морозным дымом коня. А на коне сидел младший сын Третьяка с горбатым восковым носом и плёночками берёсты под шапкой… Мстивой на Марахе!.. А за потешным конём вышагивала чуть не вся передняя чадь. Я тотчас разглядела усатого Славомира, хромого Плотицу, Хагена… Мне стало холодно, потом жарко до пота. Страх, смех и стыд. Мстивой Ломаный редко шутил сам, ещё реже шутили над ним. Он положил ногу на ногу, сощурил глаза. — Что там, внученька? — склонился ко мне Хаген. Я стала рассказывать. Дверь бухнула снова. Прыжком влетел рослый парень в меховых штанах, вооружённый топориком… и с длинной косой, заботливо сплетённой из мочала! Что делать?.. Весь дом повернулся ко мне, качаясь от хохота и указывая перстами. Хаген всё понял и обнял меня, сжал плечи ладонями. Я вынудила себя улыбнуться. Меховые Штаны прижал сына старейшины спиною к столбу, сбил с ног и ступил обтаявшим сапожком ему на живот. Я сидела ни жива ни мертва, хотелось зажмуриться и отдышаться на чистом морозе. Смеялись могучие кмети. Я осмелилась поднять глаза на воеводу… варяг сгибался от хохота и бил себя по коленям. Славомир рядом с ним без сил опрокинулся навзничь… Попозже внесли изрядную кадь горячего киселя. Голуба Третьяковна с поклоном протянула первую латку отцу. Тот передал её воеводе. Хаген потянул меня за подол: — Сядь, прыткая. Не обнесут. Голуба подошла, ласково улыбнулась старому саксу. Протянула латку Велете. А потом Хаген сказал: — Внученьку попотчевать не забудь. Третьяковна меня как будто только заметила. Оглядела мой кожаный ремень, мужские сапоги. И протянула звонким, сладким голоском на всю избу: — И попотчевала бы, да обидеть боюсь, не умею звать-величать: то ли добрым молодцем, то ли красной девицею… Так!.. Я взмокла от обиды и ничего не сказала. В горле пересохло. Велета тронула меня за рукав: «Не слушай, Зимушка, глупа она». Но тут со скамьи поднялась Забава. Медленно, по-кошачьи. Она не стала кричать, но голос ее, хриплый и низкий, разнесся в наступившей тишине, как скрежет ножа по камню: — Ты бы, красавица, за подолом своим следила, а не за чужими портами. А то воеводе в рот так заглядываешь, того гляди шею свернешь. Да только орлы на домашних гусынях не женятся, как ни кудахтай. По избе прокатился изумленный шепоток. Голуба вспыхнула так, что алые щеки пошли пятнами, глаза на мокром месте взблеснули. Третьяк нахмурился, привстал было. Я в ужасе вскинула глаза на воеводу. Мстивой Ломаный перестал улыбаться. Он тяжело, неодобрительно посмотрел на Забаву — не за меня вступился, а за то, что девка в чужом доме хозяев лает. Вождь чуть качнул головой, и взгляд его пригвоздил Забаву к месту. Но она глаз не отвела, выдержала. Тут Славомир, решив сгладить повисшую тяжесть, рассмеялся своим грудным, бархатным смехом. Он скинул с колен визгнувшую девку, подошел к Забаве и подмигнул ей: — Остра ты на язычок, колючая! Смотри, своим же ядом не отравись. С кем хоровод-то пойдешь водить, раз такая гордая? Славомир умел улыбаться так, что у девок колени слабли. Но Забава смерила его ледяным взглядом, от которого даже мне зябко стало. — С тобой точно не пойду, братец вождя, — отрезала она зло и громко. — У тебя на коленях и так тесно, того гляди ноги подломятся от чужого блуда. Я с пустозвонами не пляшу. Славомир осекся. Румянец сошел с его красивого лица, он замер, словно на невидимую стену налетел. В избе стало тихо, как в гробу. Отказать брату вождя, да еще прилюдно, да еще так зло! Я скосила глаза на Мстивоя. И опешила. Вместо ожидаемого гнева за брата, в светлых глазах воеводы мелькнуло самое настоящее, глубокое удивление. Он чуть приподнял бровь, разглядывая эту тощую, угрюмую девку так, будто впервые увидел. Хаген взял меня за плечо, склонился над ухом: — Проводи домой, дитятко, голова что-то болит. Я собрала рукоделие. Ярун, Велета и Забава поднялись следом за нами. Мы дошли до Нета-дуна молча. Луны не было, но в небе светили яркие звёзды. Хаген и Велета ушли в дом. Ярун поплелся к отрокам. Я замешкалась во дворе — забыла в кузове подпилки для стрел, стала в потемках шарить. Скрипнул снег. Из-за угла показалась Забава. А следом за ней, широким бесшумным шагом — воевода. Я вжалась спиной в бревенчатую стену конюшни, боясь вздохнуть. Не подслушивать хотела, а просто от страха окаменела. Мстивой перегородил Забаве путь. В темноте он казался скалой. — Зачем старейшину в его же доме обидела? — спросил он тихо, но так, что мурашки поползли. — Тебя в дружине терпят, а ты законов гостеприимства не чтишь. Забава вскинула голову. Лунный свет упал на ее осунувшееся лицо. — А что мне их законы! — выкрикнула она, срываясь. Злой, колючий панцирь вдруг треснул, и из-под него брызнула такая отчаянная боль, что у меня защемило сердце. — Тошно мне, воевода! Тошно! Они там пляшут, кисели пьют, на коленях тискаются… А мои в земле мертвой лежат! Пеплом припорошенные! Не могу я на эти пляски смотреть, когда у меня перед глазами кровь братнина на снегу всё стынет! Она вдруг захлебнулась словами. Закрыла лицо худыми руками, и плечи ее затряслись в глухих, надрывных рыданиях. Гордая, злая Забава, убившая своего мужа-викинга, плакала сейчас во дворе Нета-дуна, как маленькая потерянная девочка. Я ждала, что суровый вождь прикрикнет на нее. Что велит вытереть сопли и не срамиться. Но Мстивой Ломаный шагнул к ней. Он не стал говорить разумных речей. Просто протянул свои тяжелые, кованые руки и неловко, но крепко прижал ее к своей груди. Обнял, как Велету. Спрятал ее заплаканное лицо на своей чермной рубахе. — Плачь, девка, — глухо сказал варяг, и его большая ладонь тяжело опустилась на ее обрубленные волосы, погладив их. — Плачь. Мертвым наши слезы не нужны, а живым без них сгореть можно. Плачь. Я знаю. Я отступила глубже в тень, зажимая рот рукой, чтобы не выдать себя. Слезы текли по моим щекам. В ту ночь я поняла о нашем воеводе нечто такое, что навсегда изменило мой взгляд. Идолы не умеют так утешать. Так могут только те, кто сам выгорел изнутри до самого дна, но сберег тепло для своей стаи. И Забава теперь была частью его стаи.