Глава 5. Тени над Нета-дуном и брюшной червь

На одном из деревянных гвоздей, покоивших в горнице воеводы , возле мощного лука, висели на скрученной серой нитке два пузыря. Когда-то их вынули из крупных лещей и ярко раскрасили, но весёлая краска от старости облупилась, показывая внутри сухие горошины. Гремушки, какими балуются дети. Я сама мастерила сестрёнкам точно такие, и мать их берегла. Чьи были эти? И что они делали здесь? Может, на них заговор положили, сильное волшебство?.. Лучше не трогать. Однажды вечером, загасив светец и растягиваясь на лавке, я всё же спросила Велету: — Что там за пузыри висят на стенке? Она отозвалась полусонно, но голос дрогнул: — Деток Бренна… сынки его тешились. Вон оно как. Значит, были девчонки краше Голубы, умевшие приглянуться вождю. Я мысленно перебрала всех детских во дворе и не упомнила ни одного горбоносого. Мстивой на досуге охотно с ними возился, но не выделял, кажется, ни одного. — Где теперь-то сынки? — спросила я любопытно. — Выросли уже поди? Велета потянула носом и как бы затаилась рядом со мной. Вдруг стало жутко и холодно от близкого ощущения горя, надвинувшегося, как морской серый туман, перемешанный с остылым дымом пожарища… — Не выросли, — молвила она тихо. — Маленькими погибли… Велета всхлипнула, закрыв лицо руками. И тут с соседней лавки, где в темноте лежала Забава, раздался ее ровный, жесткий голос: — Датчане их в золу втоптали, Зима. Вот где они. Я открыла рот говорить, но слова приморозило к языку. Я как будто с разлёту ударилась в стену. — Мой отец тогда с ним в дружине стоял, — продолжила Забава. В темноте звякнула кость — она даже ночью что-то резала для стрел. — Деревня их Нетой звалась, то значит — Гнездо, воевода по ней и крепость эту нарёк. Гнездо-городок. Датчане на лодьях пришли, пока хирд в море был. Убежища лесного дознались. Поубивали всех. Сынкам его пятый и четвертый годок шел. Жену обесчестили и на копья подняли. Вон оно как, повторяла я про себя тупо. — Бренн из похода вернулся, ум потерял, — сквозь слезы прошептала Велета. — Он меня одну живую нашёл в лесу. Я его не узнала… седой стал. На руки поднял, прилюдно сестрой любимой назвал… мне пять зим было тогда. Мы не родные по крови, Бренн, Якко и я… — Они оба тогда выгорели, — сухо добила Забава. — И воевода, и брат его, Славомир. С тех пор Мстящими Воинами зовутся. Не живут они, Зима. Местью дышат. Мстивой. Мстящий Воин. Рушились огромные тени, зимняя буря валила старые ёлки… Я всегда смотрела на него снизу вверх, как на деревянного Перуна. Идолу не бывает больно. У идола не рвется сердце над растерзанными телами сыновей. Я лежала в темноте, и сквозь слепящий свет вождя вдруг проступило живое, смертельно уставшее человеческое лицо. Забава была права. Кровь у них красная. Срам вспомнить, как нянчилась я со своими малыми бедами, мнила их настоящими! Я вспомнила Голубу. Не ведала дура-девка, что варяг помнил жену. И Славомиру было кого вспоминать сквозь шальной хмель. К слову, о Голубе. Забава после тех посиделок малость оттаяла, пообмякла колючками. А на третий день молча взяла лыжи, подбила в лесу трех жирных уток, перекинула через плечо и ушла в деревню. Блуд потом со смехом рассказывал (он в дозоре стоял у ворот), как она пришла на двор к Третьяку. Положила уток на крыльцо, поклонилась старейшине в пояс. Голубу, выскочившую на крыльцо, в упор не заметила, словно той и не было. «Я твой дом оскорбила, старейшина, бранным словом, — сказала Забава сухо, но с достоинством. — Горе во мне говорило, а не разум. Прости, коли сможешь. А птицу возьми, жирная». Третьяк крякнул, в бороду усмехнулся, но уток взял. Забава законов гостеприимства впредь не нарушала. Дома мы устраивали поминальный огонь вскоре после Корочуна, но здесь костёр зажгли вечером, когда луна выплыла из-за леса. Воевода Мстивой добыл живого огня и выпустил его в солому, став на колени. Пламя с шорохом взвилось выше голов. Воины шевелили губами, молча глядя в огонь. Им, сражавшимся, было кого поминать. Я закрыла глаза и сразу почувствовала, что у огня стояло гораздо больше людей, чем можно было увидеть. Из потёмок, из вьющихся искр возникали всё новые. Высокая, прекрасная обликом женщина подошла к воеводе, два маленьких мальчика выбежали следом за ней. Дедушкина душа тёплой птахой припала к моему сердцу. Обнять бы её, удержать в ладонях… нельзя: слишком грубы и тяжелы руки живых. Я приоткрыла глаза и скосила взгляд на Забаву. Она стояла прямая, как натянутая тетива, не шевелясь. А позади нее, в зеленоватом свете луны, я ясно увидела тени. Широкоплечий кметь с бородой, посеченной сединой — отец. Двое русых парней с рогатинами — братья. Они стояли близко, оберегая ее. А чуть поодаль, на границе света и тьмы, стоял еще один. Высокий, стройный, бледный воин луны. Датчанин. В горле его призрачно чернело древко ивовой стрелы. Он не смел подойти к ней, к своей убийце и жене, но глаз от нее не отводил. И столько муки было в этом взгляде! Я зажмурилась. Злое, страшное дело — любовь, если она заставляет стрелять в того, с кем делил лесной шатер. Вскоре после поминального огня я сидела во влазне, расплетала косу сушить. Был там и Блуд. — Пойдём! — сказал он намеренно громко. — Давно что-то я красивых девок не целовал! Посмей он тронуть меня, я бы не пощадила. Но Славомир подошёл сзади, поднял взрослого парня за шиворот и за штаны, словно щенка… и под хохот швырнул из избы вон. Дверь за ним бухнула. Мне хохот мужчин очень не понравился. Я вышла следом во двор, накинув плащ. Во влазне старая Арва обнюхивала на полу пятно размазанной крови… Я нашла Блуда под обрывом, у ледяной тропки к морю. Он сидел, привалясь к холодному боку земли и безвольно вытянув ноги. — Умру, — еле выговорил он сквозь зубы. Рванул костлявой рукой, до груди вскинул рубаху. Поймал мою пятерню, положил себе на живот, придавил… Там, в живой глубине сидело что-то чужое. Тугое, распухшее. — Червь во мне, — сказал Блуд задыхаясь. — Нутро выгрыз, кровью хожу… Мой побратим ещё мог иногда поплакаться мне, но чтобы Блуд!.. Привела доля заживо сгнить от червя. Мы живо слупили с новогородца одежду и уложили его на лавку в гриднице. Хаген зрячими пальцами ощупал бледное тело. — Стало быть, не червь, — заключил старец уверенно. И велел давать только горячую воду, моря голодом болезнь. Блуд всё вытерпел молча и разлепил губы только однажды: — Зря возитесь. Тут пришёл воевода. Варяг слушал молча, поглядывая на брата. — Чтобы он был ночью присмотрен, — кивнул он на нас с Яруном. — А ты, отец, поставь мне его на ноги. Этот воин мне нужен. Но Хаген был не один. Из толпы кметей выступила Забава. Она подошла к лавке, оттерла Яруна бедром и посмотрела на черную пену на губах новогородца. — Отойди, дед, — хрипло сказала она слепому знахарю. — Это червь брюшной. У нас на болотах от такого гниют по весне. Голодом его морить надо, твоя правда. Но от одной воды он не сдохнет. Она обернулась ко мне: — Зима, тащи котел. Сосновой коры надирай, полыни сушеной и того мха, что я вчера принесла. Так Забава взяла Блуда под свой жесткий догляд. Она не подпускала к нему никого, кроме нас с Яруном. Когда Блуд метался в жару, она железными пальцами разжимала ему челюсти и вливала черное, нестерпимо горькое варево. — Колышки пришла забивать, ведьма? — сипел Блуд, выплевывая зелье, когда приходил в себя. Глаза его лихорадочно блестели, но даже на грани смерти он не мог удержать ядовитый язык. — Отравить решила… чтоб не мучился? — Было б нужно — давно бы сгнил, — невозмутимо отрезала Забава, утирая ему рот грубой тряпицей. — Пей, говорю. Смертью вздумал меня пугать? Я ее в глаза видала. А ты пока только сопли жуешь. Пей! И он пил. Я смотрела на них с благоговением. В ней не было моей жалости, от которой Блуду было бы только тошнее. В ней была злая, первобытная сила выживания. Когда его рвало кровью, она молча, не кривясь, вытирала за ним лавку, мыла его обмякшее тело, а потом садилась рядом, клала ему на впалый живот тяжелую, мозолистую руку и сидела так часами. Блуд слабел, но под ее руками что-то в нем цеплялось за жизнь. — Ты… — прохрипел он как-то ночью, глядя на ее острый профиль в свете углей. — Ты пострашнее датчан будешь, Забава. — Спи, дурак, — буркнула она, не отнимая руки от его живота. Но я, сидевшая в углу, увидела, как уголок ее губ чуть дрогнул. На девятый день к вечеру Блуд открыл глаза и стал озираться. Глаза прояснились. Он долго шарил взглядом по прокопчённым стропилам, потом перевёл взгляд на Забаву, сидевшую рядом с пестиком и ступкой. — Кисельку бы… — прошептал новогородец, стесняясь. Забава замерла. Опустила пестик. Шумно, прерывисто выдохнула, словно сама девять дней не дышала. И повернулась ко мне: — Слыхала, Зима? Тащи кисель. Выжил, собака