Глава 6. Малиновый кисель и Коровья Смерть

Девять дней Блуд балансировал на самом краю, где живые с мертвыми за руки держатся. И всё же выцарапала его Забава. На девятый вечер он прошептал: «Кисельку бы…». Я подхватилась, как ошпаренная. Забава сунула мне в руки пустую глиняную корчажку. — Беги к Третьяку, — велела она, вытирая пот со лба. — У них с праздника кадь оставалась, на холоде стояла. Проси малинового, с медом. И живо возвращайся, покуда он не передумал жить. Я кивнула и выскочила в темень. Снег скрипел под сапогами. В деревне, в избе Третьяка, мне не обрадовались. Голуба, увидев меня на пороге, поджала губы, но киселя начерпала — старейшина не велел отказывать дружинным. Я взяла корчажку, поклонилась, повернулась к выходу… и тут Голуба не выдержала. Слово за слово, искра в сушняк. Я уже не помню, как именно она меня зацепила, кажется, опять попрекнула мужскими портами да тем, что я перед воеводой хвостом мету. Я огрызнулась. И не успела оглянуться, как на меня со всех сторон накинулись ее подружки, сидевшие в избе за прялками. Я корчажку сберегла — в угол отставила, а сама развернулась. Ох, и знатная была свалка! Девки визжали, царапались, лезли в волосы. Я руками махать по-настоящему не стала — пришибу еще, воевода со свету сживет. Но плечами поработала на славу. Раскидала их, как слепых котят, одной нос расквасила, Голубу в охапку сгребла да в кадку с капустой макнула. Тут дверь распахнулась, и на пороге вырос Славомир. Он рявкнул так, что девки с визгом брызнули по углам. Увидев меня, тяжело дышащую, с растрепанной косой, но победительницей стоящую посреди разгромленной избы, он вдруг расхохотался. Его грудной, бархатный смех заполнил всё. Он подошел, вытер мне кровь с разбитой губы, поднял мою корчажку с киселем и вывел меня во двор. Именно там, у калитки Третьяка, нас и нагнала Забава. Она прибежала посмотреть, отчего я так долго вожусь с киселем, да так и замерла, увидев, как брат вождя бережно, смеясь, отирает мне разбитую губу. Славомир, заметив её, весело кивнул, хлопнул меня по плечу и пошел к крепости своей широкой, пружинистой походкой. Забава подошла ко мне, скрестила руки на груди и хмыкнула: — Я смотрю, ты и без кольчуги воевать горазда. Всю избу там разнесла? — Капусту им попортила, — буркнула я, слизывая кровь с губы. — Голубу в кадку макнула. Сами напросились. Забава вдруг улыбнулась — коротко, но искренне. А потом кивнула вслед удаляющемуся Славомиру. — А брат вождя-то не зря рядом с тобой крутится, Зимка. Ой, не зря. Приглянулась ты ему. Как кошка дикая. Я вспыхнула, чуть корчажку из рук не выронила. — Скажешь тоже! Я ему... как парень-отрок. Товарищ. — Ага, — насмешливо протянула Забава. — Оттого он тебе губы отирает, будто хрустальной. Смотрит он на тебя, Зима. Глаза-то разуй. Мне стало не по себе. От одной мысли, что лучезарный Славомир, по которому полдеревни сохнет, начнет ко мне свататься, делалось тошно. — И что мне делать? — растерянно прошептала я. — Как я его погоню? Обычного парня я бы в сугроб головой сунула, а это — брат вождя! Откажешь — обидится, а мне сближения не надобно... Не люб он мне, Забава. Забава прищурилась. Взгляд её темных глаз скользнул по моему растерянному лицу, а потом поднялся выше, к стенам Нета-дуна. — Ну так найди того, кто повыше Славомира будет, — бросила она небрежно. — И за него прячься. — Да кто ж тут повыше-то? — искренне изумилась я. — Выше него по статусу только вождь! — Вот именно, Зимка. О том и говорю. Я уставилась на нее, совершенно не понимая, к чему она клонит. Мстивой Ломаный? Чтобы я... за него пряталась? От самой мысли бросило в жар. Забава только головой покачала, видя мою непроходимую глупость. Настаивать не стала, пошла к воротам. Но я успела заметить, как она поглядела на стену. Там, у надвратной башни, стоял, запахнувшись в плащ, Мстивой. И смотрел он прямо на нас. С того вечера Забава стала мне ближе сестры. Да и не только мне. С Блудом, когда тот окончательно встал на ноги, они сошлись так крепко, как сходятся два волка, выжившие в лютую зиму. Любви меж ними не было — какая любовь, когда у одного всё нутро болезнью выжжено, а у другой сердце в пепел стерто. Но стали они неразлучными, верными друзьями. Блуд язвил, Забава огрызалась, но стоило кому-то чужому косо на нее посмотреть — рука новогородца ложилась на рукоять меча. А она, в свою очередь, следила, чтобы он пил свои горькие травы. А потом пришла беда, откуда не ждали. Зима ломалась, переходя в весну, и в деревнях начался падеж скота. Коровья смерть. Деревенские, напуганные до полусмерти, сбились в толпу и пришли к нашим воротам. Третьяк стоял мрачный, а за его спиной мужики с вилами переминались. И обвинили они — нас. Меня, потому что по лесам одна шастаю, лешим кланяюсь. И Забаву — потому что зелья черные варит, даром что мужа своего сгубила, ведьма косматая. Когда я услышала, в чем нас винят, у меня колени подкосились. За Коровью смерть на костер волокут. Забава же, стоявшая рядом, побелела, рука ее молниеносно легла на отцовский нож. — Пусть только сунутся, — прошипела она. — Я им кишки на вилы намотаю. Плотица и Блуд уже обнажили мечи, заслоняя нас. Воевода стоял на крыльце, страшный в своем гневе, готовый отдать приказ рубить своих же посельчан. Но тут вперед шагнула Велета. Хрупкая, нежная сестра вождя. Она скинула теплую шубку прямо на снег. Обернулась к нам. — Не троньте их, — звонко крикнула она толпе. — Они чисты! И я докажу это Божьим судом! Я пойду за них в воду! Забава дернулась, схватила ее за руку: — Сдурела?! Вода ледяная, ты же не выплывешь! Пусти меня, я сама им докажу... железом! Но Велета мягко высвободила руку. Вождь промолчал — он не мог остановить сестру, бросившую вызов перед Богами. Велета вошла в черную, обжигающую полынью, в одной тонкой рубахе. Я рыдала, стоя на коленях у кромки льда. Забава стояла как окаменевшая, только зубы скрипели так, что слышно было. Велета выплыла. Она доказала нашу невинность. Когда Плотица выдернул ее из воды, Забава первая сорвала с себя суконный плащ, укутала дрожащую Велету, подхватила на руки вместе с подоспевшим Яруном. — Если хоть кто-то из вас, псов смердящих, еще раз в их сторону посмотрит, — обернулась Забава к отступающей толпе, и глаза ее были как черные провалы, — я вам всем Коровью смерть устрою. Сама, своими руками. В ту ночь Забава сидела у постели Велеты, поила ее горячим отваром и злилась — злилась на себя, на свою беспомощность перед бабьими суевериями. — Из-за меня ты в лед полезла, — глухо говорила она, гладя Велету по пушистым волосам. — Хрупкая такая, а духу в тебе больше, чем в иных кметях. Век тебе должна буду, сестренка.