Глава 7. Ожоги на лицах и ожоги на душах

Едва вскрылось Нево, и льдины, шурша и сталкиваясь, ушли на север, в нашу протоку вошел длинный корабль под полосатым парусом. Дозорные не забили тревогу — то шли свои. Из Белоозера. Первым на берег по перекинутым сходням сошел высокий, кряжистый муж. В плечах он был, пожалуй, пошире Мстивоя. Половину его лица страшно стягивал багровый, бугристый шрам от ожога, глаза — светло-серые, как у воеводы, галатские — смотрели цепко и тяжело. Это был Вольгаст. Воевода белоозерский, названый брат Мстивоя, третий и последний выживший из сгоревшей когда-то Неты-Гнезда. Он шел с первым весенним дозором и решил проведать брата, зная, что как раз близится время Посвящения. Мстивой и Славомир вышли его встречать. Они обнялись скупо, по-мужски, но я видела, как дрогнули руки нашего воеводы, хлопая белозерца по кольчужной спине. В этот самый миг из ворот вышла Забава. Она несла на коромысле два тяжелых ведра с родниковой водой. Вольгаст обернулся и взгляд его остановился на ней. Мстивой проследил за взглядом брата. — Это Забава, — негромко сказал воевода. — Дочь Ратибора из рода Вепря. Помнишь его? Вольгаст медленно кивнул. Его изуродованная щека дернулась. — Помню. Славный был кметь. Он шагнул ближе к Забаве. И тут, видно, память подкинула суровому воину те вести, что носила на хвосте людская молва по окрестным погостам. Вольгаст не хотел уязвить ее нарочно, в нем просто говорила вечная, выжженная огнем ненависть ко всему датскому роду. — Ратибор из Вепрей… — тяжело, раздумчиво проговорил белозерец. — Значит, ты и есть та самая девка. Слыхал я от лесовиков вашу повесть. Горькое дело, когда дочь тащит к очагу раненого волка, а волк потом возвращается, чтобы перегрызть горло ее отцу. Доверяя датчанину, сама свой дом поджигаешь… Слова упали тяжело, как камни в стылую воду. Во дворе повисла мертвая тишина. Я увидела, как Славомир нахмурился, собираясь остановить брата, но не успел. Забава замерла так резко, что вода выплеснулась из ведер на ее сапоги. Она медленно подняла голову. Лицо ее стало белым, как зимний наст, только глаза зияли черными провалами. — Я свой дом подожгла, воевода, твоя правда, — ответила она жестко, но до того сухо и безжизненно, что у меня мороз пошел по коже. — Но я сама тот огонь и залила. Моя стрела уложила того датчанина в снег прежде, чем он успел шагнуть к моему порогу. Сама в дом привела, сама и похоронила. Она смотрела на Вольгаста в упор, не отводя глаз. И тут я, стоявшая сбоку, в ужасе прижала руки к груди. Ой, щур, спаси меня! В черных, злых глазах Забавы — Забавы, которая никогда не плакала на людях, которая могла одной оплеухой осадить кметя — стояли слезы. Они не пролились, застыли на ресницах, но в них было столько невыносимой, обнаженной муки и жгучего стыда, что Вольгаст вдруг осекся. Глаза его расширились, он открыл рот, словно желая забрать свои слова обратно, поняв, куда ударил. Но Забава не дала ему сказать. Она рывком скинула коромысло. Ведра с грохотом упали на землю, вода растеклась темной лужей. Не оглядываясь ни на Мстивоя, ни на нас, она развернулась и почти бегом бросилась в крепость. Через час я видела, как она скользнула за ворота. На спине — туго набитый берестяной пестерь с припасами, в руке — ивовый лук. Она ушла в весенний, просыпающийся лес, растаяв меж сосен, как тень. Вольгаст гостил у нас три дня. Он часто сидел на крыльце гридницы, хмуро глядя в ту сторону, куда ушла Забава. Я видела: его мучила брошенная сгоряча обида. Дважды он спрашивал у Яруна, глубоко ли в лес уходят охотничьи тропы. Но искать ее не пошел — лес велик, а гордость девичью силой не переломишь. Она вернулась только на четвертый день, аккурат когда лодья Вольгаста, отдав швартовы, скрылась за дальним мысом. Забава вошла во двор усталая, пропахшая костром и хвоей, бросила у поварни связку подстреленных куропаток и молча ушла в нашу горницу. Я пошла следом. Она сидела на лавке, опустив руки на колени, и смотрела в одну точку. — Он ушел, — тихо сказала я, присаживаясь рядом. — Лодья в Белоозеро отбыла. Забава не шелохнулась. — Туда ей и дорога. — Он не со зла сказал, Забава, — попыталась я вступиться. Мне отчего-то было жаль этого большого, изувеченного человека, который так и не успел извиниться. — У него половина лица датчанами сожжена, семья в золе осталась. Он ту боль на всех переносит… Он ведь искал тебя глазами, пока гостил. Забава вдруг резко повернулась. Глаза ее сузились, губы скривились в злой, некрасивой усмешке. — Искал он! А ты у нас теперь сводней заделалась, Зима? За чужой болью следишь? Ты бы лучше за собой следила! — Забава, я же просто… — опешила я от внезапного нападения. — «Просто»! — она вскочила, как ужаленная, и голос ее зазвенел от ядовитой злости. — Ты мне про мужиков сказки не пой! Сама-то что? Ходишь за своим Мстивоем, как собачонка побитая! В рот ему заглядываешь, слова ждешь, а он на тебя смотрит как на пустое место! Думаешь, порты надела, меч в руки взяла, так он в тебе ровню увидит? Да ему твоя верность — что пыль под сапогами! Он до сих пор свою мертвую жену любит, а ты так и сгниешь тут в отроках, вздыхая по углам! Каждое слово било наотмашь, как плеть. Я сидела, вжавшись в бревенчатую стену, и не могла вздохнуть. Она ударила в самое больное, в то сокровенное, тайное, что я сама от себя прятала за семью замками. В то, что я начала видеть не Мстивоя-вождя, а Мстивоя-человека. Мои губы задрожали. Я опустила голову, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий ком, и тяжело, с трудом сглотнула. Забава осеклась. Тишина в горнице стала оглушительной. Только слышно было, как со двора доносится лай Арвы. Она стояла надо мной, тяжело дыша. А потом вдруг вся как-то обмякла, словно из нее вынули стержень. Осела на пол прямо передо мной, уткнулась лбом в мои колени. И заплакала. Это были не те злые, безмолвные слезы, что стояли в ее глазах на дворе. Она рыдала в голос, надрывно, страшно, цепляясь побелевшими пальцами за жесткую ткань моих портов. — Прости… Зимка, сестренка, прости меня… — взахлеб, сквозь рыдания, зашептала она. — Язык мой поганый… Прости, Зима. Не хотела я… Мне просто так больно, Зимка! Так больно! Он на меня посмотрел… а я как будто снова в том шатре лесном оказалась. Как будто снова предала… Я сидела, оглушенная ее болью, и моя собственная обида вдруг отступила, съежилась. Я осторожно положила руку на ее обрубленные, жесткие волосы. Склонилась над ней, обнимая за худые, вздрагивающие плечи. — Ну полно, Забавушка. Полно… — шептала я, баюкая ее, как маленькую. — Я не сержусь. Плачь. В тот день мы сидели на полу горницы до самых сумерек. Я гладила ее по голове, и мне казалось, что вместе с ее слезами уходит часть той черной золы, что годами лежала у нее на сердце. И я знала: пусть белозерская лодья ушла, но судьба еще не закончила плести свою нить для Забавы и сурового Вольгаста. А наутро вождь созвал нас в гридницу, чтобы объявить о начале Посвящения. И пе рвым он назвал имя Яруна.