Глава 8. Гроза, Спата и тайна Неметона

Воины подняли копья и стали подходить к побратиму. — Когда я был молодым, эти девятеро били все разом, — сказал мой наставник Хаген. — Теперь что, забава ребячья. Хорошенькая забава!.. Первое копьё Ярун отбил краем щита. Второе, вспыхнув на солнышке, понеслось в открытую грудь. Он выгнулся, поймал его палкой. Он улыбался, скаля белые зубы. Значит, было ему не особенно страшно. Ещё удар, ещё, ещё и ещё. Все девять. Ярун стоял жив и крутил головой. Забава рядом со мной шумно выдохнула, отпуская рукоять ножа, за которую держалась всё это время. Тремя днями раньше я, как и все, боялась быть первой. Теперь думала: первому как раз и пришлось легче других, ведь он уже прошёл то, что нам предстояло. Вечер за вечером вождь называл всё новые имена. — Блуд Новогородец! — взяв хлеб, сказал воевода. Блуд подошёл к воеводе чуть ли не крадучись. Он, воин, согласен был ещё раз вытерпеть Посвящение и остаться… неужели обидят его, велят ещё год горшки отмывать? — Блуд, — сказал варяг и разломил хлеб. — Я называл тебя отроком, но теперь вижу, твоё место не там. Садись между кметями… да ешь хлеба как следует, чтобы другой раз не хворать. Вождь проводил его взглядом, улыбнулся и негромко сказал Славомиру: — Квэнно… Теперь тех, что заперты, поведём мечи обагрять. Квэнно — стало быть, всё. Нет больше отроков, годных для Посвящения!.. Моё имя ему, конечно, не вспомнилось. Наверное, надо было спросить совета у Хагена. Я даже не подумала об этом. Я обошла стол, чувствуя, как ноги не гнутся. Я встала прямо перед воеводой и сказала звонко и зло: — Эти-кве ми, рикс? А я, вождь?.. Он перестал улыбаться и посмотрел на меня. Как на мерзкое насекомое, потревожившее рану. — Девка глупая, — начал он… и замолк. Ему нечего было мне возразить. — Служила ли я тебе, воевода, хуже всех тех, кого рано поведёшь мечи обагрять? — Лучше! — твердо и громко сказал из-за стола дерзкий Блуд. — Правильно, лучше, — не спеша проговорил мой наставник. Я стояла посередине и смотрела на воеводу. — Не о том потягаете, о чём надо бы… — угрюмо вымолвил он наконец. — Ладно… пускай лезет в яму, раз нету ума. Вот когда окатила меня волна душного, дурностного страха! Двое кметей повели меня запирать. Но я выжила в яме. Выжила, потому что в тот страшный миг, засыпанная землей, я призвала Того, кого я всегда жду. Я извивалась, перехватывала свистящие наконечники. Девятому воину я прямо подставила щит, вывернула руки, и копьё ушло в землю, а кметь начал падать. Я увидела воеводу. Он не смотрел на меня. Опустив голову, он разглядывал серую пыль у себя под ногами. Потом я сидела в клети ещё полных три дня и три ночи, без крошки во рту. А рядом лежал меч. И вот мне развязали глаза далеко от крепости, в сосновом лесу. И сразу я увидела тех же девятерых кметей с мечами. Я кинулась прочь. Я бегала быстро, быстрее этих тяжелых мужей. На поляне стояла почти безжизненная тишина. Неотвратимо летело ко мне клубящееся, бесформенное — тяжелая гроза. Я кинулась вниз, к озеру. Оно лежало в чаше, как зелёная драгоценность. Я подошла к воде. Клянусь, если я и отвела глаза от берега, то только на миг… но когда я глянула снова, между мною и озером стоял человек. Мстивой Ломаный не прятался от дождя. Рубаха облепила его по пояс, страшная Спата висела на боку. Миг назад я понимала себя кметем… Но стоило поглядеть на истинного бойца, и я снова была простой девкой. Он молча смотрел, как я приближалась. Мстивой не миловал никого. Я подошла и остановилась. — Не спущу тебе… — сказала я жалобно. — Можешь, так защищайся! Вождь усмехнулся еле заметно. Вытащил Спату. Я закусила губы и размахнулась. Я до сих пор думаю — воевода рубился со мной едва ли в четверть умения. Он не сходил с места и только оборонялся, но Спата была повсюду, как щит. Порыв ветра потряс ели, сорвал потоки воды. Воеводу хлестнуло прямо в лицо. Спата дрогнула, упустила мой меч, летевший к его плечу… Мне поблазнилось, я чуть-чуть задела рукав. И тут же полетела прочь кувырком. Мстивой обошёлся ладонью. Я поднялась на четвереньки. Воевода разглядывал свой левый рукав, продранный у плеча. По влажной ткани плыло пятно. — Достала, — сказал вождь удивлённо. Убрал Спату в ножны и пошёл в крепость. Я осталась сидеть в мокрой траве, ошарашенная, задыхающаяся. И вдруг позади меня хрустнула ветка. Из зарослей мокрого папоротника бесшумно, как рысь, выступила Забава. С ее обрубленных волос текла вода, в руках был зажат лук. — Ты… ты откуда здесь? — выдохнула я, роняя меч. — По твоему следу шла, дура оглашенная, — сердито бросила Забава, подходя ближе. — На болотах след потеряла из-за ливня, еле к озеру вышла. И как раз вовремя, чтобы поглядеть, как ты тут с воеводой пляшешь. Я гордо выпрямилась, утирая мокрое, грязное лицо. — Видала? Я его достала! Сама! Забава посмотрела на меня так, словно я ляпнула несусветную глупость. Она с силой воткнула конец лука в землю. — Достала она. Ох, Зимка, и слепая же ты. Да он тебе поддался! — Неправда! — вскинулась я, обиженная до глубины души. — Ветер дунул, я момент улучила… — Ветер! — фыркнула Забава. — Да он в морской шторм на палубе бьется, ему твой ветер что комариный писк! Он с места не сошел, пока ты вокруг него скакала. Он сам сюда вышел, Зима. Понимаешь? Сам, вместо тех девятерых кметей, от которых ты бежала. Я замотала головой: — Зачем ему? Он меня в отроках-то еле терпел! — Затем, что он берег тебя от них! — Забава разозлилась не на шутку, шагнула ко мне и встряхнула за плечо. — Те девятеро тебе бы кости переломали, увлекшись боем. А он вышел сам, чтобы стать твоей стеной. Отбил удары, дал царапнуть себя для гордости и ушел. А ты всё талдычишь, что он тебя ненавидит! Я оттолкнула ее руку. Мне было больно и обидно. Если она права — значит, я не заслужила звания кметя. — Выдумываешь! — крикнула я. — Ты просто… злишься, что я смогла! Забава потемнела лицом. Смерила меня долгим, тяжелым взглядом. — Дура ты, Зима, — тихо сказала она. Обернулась и пошла прочь в лес. Вечером в гриднице всё было, как она сказала. Парни, встретившие нас, вытянули лица. Каждому пришлось немало попотеть, встретив матёрого кметя… но воеводу? Плотица отвесил мне радостный подзатыльник, Славомир сгреб в охапку. Я была счастлива, но слова Забавы жгли меня изнутри. Настоящее испытание начиналось только теперь. Однажды во время вечери Ярун начал тихо валиться со скамьи. Блуд вовремя обнял его. Два воина подняли Яруна, и воевода сам открыл дверь в святилище-неметон. Утром Ярун проснулся с новым поясом, а на плече его багровела священная птица Рарог. Я полагала, мне придётся ждать долее всех. Но на другой же вечер гридница вдруг поплыла перед глазами. Навалилась истома, меня втянул мягкий водоворот. Я лежала кверху лицом на широкой скамье, и деревянный Перун смотрел на меня поверх негасимого огня. А за ним пропадала стена черепов. И вдруг я заметила, что Перун начал двоиться. Он по-прежнему стоял на месте, и одновременно шёл ко мне. Глубоко внутри взвыл слепой ужас. Я напряглась, выставила правое плечо из ворота. Навстречу острой игле… Лицо приблизилось. Неторопливо ступая, в обличье Перуна шёл ко мне Тот, кого я всегда жду. Я рванулась к нему, взмолилась в душе: дай огнём твоим согреться хоть мало! Он сел на скамью. Взял в ладони моё лицо, и я ощутила живое тепло жестких мужских рук. Он поцеловал меня. Очень бережно, один-единственный раз. А потом отвел ворот рубахи и остывшим угольком положил на тело соколиное знамя. Он застегнул на мне пояс, и дурман спал. Я проснулась в дружинной избе. На мне был воинский пояс. Я вспомнила поцелуй, и по телу прошло радостное тепло. Той же ночью мне не спалось. Тело ныло, но душа пела. Я вышла во двор и спустилась к озеру Нево. Луна серебрила мелкие волны. На берегу, у самой воды, сидела Забава. Мы не говорили с ней после той ссоры в лесу. Я тихо подошла и села рядом на холодные камни. — Не спится, новый кметь? — хрипловато спросила она, не поворачивая головы. — Не спится. Я обхватила колени руками. Мне так нужно было поделиться, выплеснуть то чудо, что случилось со мной. — Забава… — прошептала я. — Там, в неметоне… Боги и правда спускаются к нам. Я видела Его. — Кого? — она повернулась, нахмурившись. — Того, кого я всегда ждала. Он слился с Перуном. Он пришел ко мне сквозь дурман. Он… он поцеловал меня, Забава. Настоящими, живыми губами. И пояс надел. Я теперь знаю, что он есть на свете. Я смотрела на воду, глупо и счастливо улыбаясь. Забава долго молчала. Только слышно было, как плещется о камни ледяная вода. Потом она тяжело вздохнула. Потерла лицо сухими, жесткими ладонями. — Зима, — голос ее зазвучал необычно мягко, почти бережно. — Зима, послушай меня. Ты помнишь, я рассказывала, что мой отец, Ратибор, служил у Мстивоя еще до того, как Гнездо спалили? — Помню, — кивнула я, не понимая, к чему она. — Отец мне много про те годы сказывал. И про Посвящение тоже. Я ведь всегда у него на коленях сидела, просила про кметей рассказывать. Знаешь, почему Ярун ничего не помнит, а ты помнишь? Дурман-трава, что жгут в жаровне неметона, на всех по-разному действует. Мужиков она чаще валит в черный сон. А девок… девкам сны показывает. — Это был не сон! — возмутилась я. — Руки были настоящие! — Верно. Руки настоящие, — Забава повернулась ко мне, и в глазах ее блеснула печальная мудрость. — И пояс настоящий. Зимка… нет в неметоне никаких живых богов с иголками. Отец рассказывал: за той красной занавесью сидит воевода. Один. Это он переносит одурманенных отроков на скамью. Это Мстивой сам, своими руками, накалывает им знак Рарога иглой и ядом. И это воевода надевает на каждого кметя пояс. Ее слова падали медленно, тяжело. Я сидела, оглушенная, не в силах вдохнуть. — Нет… — прошептала я, мотая головой. — Нет, ты лжешь… Он не мог… Там был Тот, кого я жду… — Зима, — Забава мягко, но крепко взяла меня за плечи, заставляя посмотреть ей в глаза. — Это был он. Мстивой. Он угольком тебе знак нарисовал, чтобы плоть иглой не рвать. И поцеловал тебя — он. Весь мой мир, выстроенный из мечтаний и снов, вдруг качнулся и рухнул, разлетаясь звенящими осколками. Руки, которые держали мое лицо. Губы, коснувшиеся моих губ. Это был не дух, не призрачный суженый из облаков. Это был Мстивой. Мой суровый, изломанный горем воевода. Тот, за кого я пряталась и кого боялась до дрожи. Я закрыла лицо руками, и горячие слезы брызнули сквозь пальцы, смывая навсегда мою наивную, девичью слепоту. Забава молча обняла меня, прижимая к своему плечу, пока я плакала — то ли от краха старой мечты, то ли от зарождения новой, пугающей и великой правды.