Глава 9. Купальский огонь и нарушенный гейс

После той ночи у озера мир для меня перевернулся. Я ходила как в тумане. Присматривалась. Искала. Вождь же всяко не подпустил бы к себе. Да и я сама не смела. Но теперь, когда он сидел во главе стола в гриднице, я смотрела уже другими глазами. Идолы рухнули. За слепящим светом образа вождя проступил живой человек. Я смотрела на его тяжелые, мозолистые руки, ломающие хлеб, и думала: неужто это они так бережно держали мое лицо в темноте неметона? Смотрела на его суровый рот, скрытый усами, и краска заливала щеки: он это? Правда ли — ОН? Однажды во дворе, когда я сидела на бревне и чистила кольчугу, всё поглядывая на крыльцо, где стоял Мстивой, рядом неслышно опустилась Забава. — Дырку на нем прожжешь, Зимка, — хмыкнула она, не глядя на меня. Ножом она ловко снимала стружку с ясеневого древка. — Я просто… смотрю, — смутилась я, усерднее тернув железные кольца. — Смотрит она, — Забава сдула стружку с колен. — Глаза у тебя как у телка весеннего стали. Ох, Зима… Я тебе правду тогда открыла не для того, чтобы ты в омут головой кинулась. — Я и не кидаюсь! — шепотом возмутилась я. — Но Забава… как мне теперь с этим быть? Я же кметь. Я рядом с ним в дружине стоять должна. А у меня…я горошиной малой в темной углу стать хочу, когда он мимо проходит. Забава отложила нож. Посмотрела на меня в упор, и взгляд ее темных глаз был строгим, но в нем пряталась затаенная жалость. — Может, и чувствует. Он не камень, хоть и Ломаным зовется. Только не жди, что он тебя за косу схватит и в светлицу поведет. Он Мстящий Воин, Зима. У него полдуши в золе, а вторая половина — дружине и сестре отдана. Ему любовь — что нож в старую рану. Ты присматривайся, да. Но стой крепко на своих ногах. Чтобы, если он оступится, ты его удержать смогла, а не под ноги ему свалилась. Ее слова немного остудили мой жар. Я кивнула, благодарная ей за эту жестокую, но верную правду. А потом пришла Купальская ночь. У нас в деревнях избирали самую милую, и девка с поклонами входила в воду по грудь, протягивая угощение солнышку. В роду Третьяка купали Голубу. Была она удивительно хороша. Я тайно вздохнула о вышитых платьях, слежавшихся в горнице. Я же отвоевала себе меч да боевую броню. — Не вздыхай, — ткнула меня локтем Забава, заметив мой взгляд. — Ей в этом платье только перед парнями хвостом крутить, а твоя броня тебе жизнь спасет. Два вождя, Третьяк и наш воевода, скатили с горушки пылающее колесо. Под завитыми берёзами начали возгораться костры. Голуба переменила мокрое платье на новое и всё похаживала вокруг воеводы, ждала, чтобы варяг пронёс ее над костром. Девичьей надежды не разглядел бы только слепой, но вождь к Голубе так и не повернулся. Раньше я бы подумала — не до нее ему. А теперь я смотрела на его спину в чермной рубахе с моей заплаткой и знала: не нужны ему эти пустые ужимки. Ковши ходили по кругу. Вчерашние отроки пьянели. Я смотрела со стороны. Велета ходила терпеливо кругом, ждала Яруна. Но побратим мой всё ещё сидел у костра, веселился. Наконец Велета не выдержала. Подошла, склонилась, что-то сказала. Ярун поднял вихрастую голову и засмеялся пьяно: — А ну тебя! Теперь у меня всякая на шее повиснет… Велета отшатнулась. Меня взвило с земли. Одним прыжком я одолела костёр и подняла Яруна за ворот. — Никто не берёт, так со мной поневеститься захотела? — ляпнул он. Я ударила его головой в подбородок, коленом в живот и кулаками. Ярун взвыл, свалился. Я бы добавила, но Забава крепко перехватила мое запястье: «Остынь. Сзади смотри». Между нами как из земли встал воевода. Я увидала лишь его спину, и мне мгновенно хватило, чтобы опамятоваться. Ярун пополз прочь по горячим углям. — Не я… всё пиво сболтнуло! Люблю её!.. — Встань… — приказал вождь. Ярун выпрямился: — Люблю её! — Иди отсюда… — сказал Мстивой глухим, страшным голосом. Ошеломлённая горем Велета не воспротивилась, когда мы с Забавой подняли её и повели домой. Озноб колотил её с макушки до пят. На другой день Велета не плакала на людях, сходила в гридницу есть. А Ярун ходил за воеводой как хвост. В те дни мы с Велетой были почти неразлучны. Как-то под вечер мы уплыли вдвоём на лодке и сели на берегу реки, развели костерок от комаров. Велета расшивала рукавицы, я резала ложку, а Забава сидела чуть поодаль, ощипывая подстреленную утку. Я издалека увидела шедшего к нам воеводу… За ним шагал принаряженный Блуд, а следом — мой побратим. Когда подошли, я поднялась, как подобало. Забава тоже встала, вытирая руки от пуха, но осталась в тени деревьев. Велета же осталась сидеть. — Сестрёнка, — сказал вождь по-галатски и протянул руки к нашему костерку. — Веришь ли, тут честный гость бает, будто есть у меня золотое колечко… а у него — серебряная сваечка… У меня во рту высохло. Воевода пришел сватать названую сестру! За Яруна! Воевода и сам понимал нелепость и боль этого действа, потому замолк, не договорил. — Кому бы вздумалось, братец? — едва слышно выговорила Велета. Варяг ответил: — Да ты его, может, в гриднице видела мельком. Голубоглазый такой, Яруном зовут. Велета сидела, крепко зажмурившись. — Твоя воля, братец милый… Ярун шагнул, воскресая. А воевода продолжал неумолимо: — Сама что скажешь? Знаешь ведь, неволить не буду. Велета наклонила голову ещё ниже и прошептала: — Одну ласку видела я от тебя, братец любимый. Чёрной девкой буду тебе, у порога спать лягу… только не отдавай… Вождь повернулся к Яруну и чуть развёл руками. Ярун, раненный насмерть, толкнул Блуда с дороги. Воевода преградил ему путь. — Рит герейс… велор… лубийяс, — простонал побратим, давясь тоскою. — Я люблю тебя! Велета не подняла головы. Лицо вождя на миг напряглось, но он промолчал. Ярун застонал и побрёл прочь по берегу. Когда они ушли, Забава подошла к костру. Бросила ощипанную утку на траву. — Гордость девичья — страшная сила, — тихо сказала она, глядя на вздрагивающие плечи Велеты. — Сама себя высекла, сестренка. Но я тебя не виню. Предавший однажды — предаст и дважды. С того дня Ярун просто цеплялся за вождя. Увязался он с ним и на мхи, куда Мстивой пошел с соколом. И там напал на них лютый вепрь. Мстивой не успел выхватить Спату, и Ярун сумасшедшим прыжком встал перед зверем, взяв его на копьё. Кабан снёс с ног и вождя, и побратима. Подоспевшие кмети добили зверя. Поздно вечером в лесу разложили костёр и испекли вепря целиком. Велета осталась в горнице, а я пришла, когда приспело время делить мясо. У галатов делить кабана возможет лишь самый достойный. Ярун выскочил на середину: — Я первый ударил копьём! После долгих перепалок, осадив и Блуда, и самого Славомира, мокрого Яруна признали-таки достойным. Но потом я глянула на воеводу. Мстивой сказал что-то брату и оглянулся, явно собираясь уйти. Ярун опередил вождя. Одним быстрым движением выкроил ломоть из бедра кабана и протянул Мстивою. Забава, стоявшая за моим плечом, судорожно втянула воздух. — Ой, дурак… — прошептала она. — Что ж ты делаешь… Варяг раздумал вставать. Посмотрел на мясо, потом на Яруна. И тут воевода сказал: — Не нужно мне твоего угощения. И сам ты мне не нужен. Ахнула вся наша Дружина. Гейс! Мстивою нельзя было отказываться от угощения. Ярун загнал его в ловушку, и вождь предпочел нарушить запрет, рискуя навлечь на себя смерть, но не взял кусок из рук того, кто обидел его сестру. — Кто предал женщину, тот когда-нибудь предаст и вождя. Иди себе, Ярун… — Если придётся тебе однажды встать под берёзой, то уж не из-за меня! — крикнул побратим и метнул кусок в темноту. В дружинной избе Ярун собирал вещи. Блуд отдал ему свой серебряный меч. Я сказала, что уйду с ним, но Ярун встряхнул меня: — Нет! Здесь останешься! С веном или без вена, жена она мне… Мы вышли во двор. Ярун посмотрел на стену нашей горницы. Заплакал. А потом вытащил нож, сострогал с плеча лоскут живой кожи с соколиным знаменем и пришлёпнул к брёвнам! Я ахнула, закрыв рот руками. Забава подошла к Яруну. — Кровь смывает всё, русый, — глухо сказала она, глядя на его рану. — Иди. И не оглядывайся. Мы проводили его до леса. Немного попозже, в одну из ночей, я проснулась и увидела, что Велеты нет. Я прислушалась. В приоткрытую дверь долетел шорох и шёпот. Я узнала Мстивоя, сидевшего на всходе. Велета плакала у него на коленях. Всю-то жизнь грозный брат держал её на ладони… — Непраздна ведь я… — всхлипнула Велета. Что она была Яруну женой, я и так поняла. Знай он это — никогда бы не ушел. — Одно скажи… Если силой брал… — глухо спросил вождь. — Нет! Нет!.. Он отнес её на руках в нашу горницу и уложил. Я поспешно закрыла глаза. Проходя мимо моей лавки, Мстивой замер. В темноте он случайно (или нет?) задел моё плечо рукавом. Я перестала дышать. От него пахло дымом и ночной свежестью. Я знала этот запах. И сейчас, когда он стоял так близко, мое сердце билось как сумасшедшее. Вождь постоял мгновение. В тишине мне почудился его едва слышный, тяжелый вздох. А потом он бесшумно вышел, растворившись в ночи.