Глава 11. Тень у поленницы

(Забава) В гриднице гулял пир. Новогородцы звенели кубками с нашими кметями, Оладья что-то вещал густым басом, хмельной мед лился рекой. Я сидела в темном углу, крутила в пальцах пустую деревянную чашу и чувствовала, как меня мутит. Не от качки морской, к которой я давно привыкла, а от этой душной, шумной мужской радости, в которой для меня не было места. Я встала и незаметно выскользнула во двор. Воздух с Нево тянул ночной сыростью. Мои ноги сами понесли меня к дальней клети, где заперли Зимку. Глупый старый обычай — прятать бабу, пролившую кровь. Девка себе чуть руку не отняла, заслоняя их же, а они ее, раненую, в холодный сарай сунули. Я прихватила с поварни кусок печеного мяса — думала сунуть ей под дверь, чтоб не скулила там с голодухи. Но не дойдя до клети десяти шагов, я остановилась как вкопанная и слилась с тенью. У двери клети стоял воевода. Мстивой Ломаный. Он не просто стоял. Он уперся ладонью в нетесаные доски двери, опустил голову и прижался к дереву лбом. Я знала эту позу. Ох, как я ее знала. Так стоят у погребального костра, когда пламя уже сожрало всё, что ты любил, а уйти нет сил. Великий вождь, перед которым дрожала половина Севера, стоял под дверью сарая и не смел войти к девке, которую сам же туда и запер. Меня вдруг взяла такая злая, горькая тоска, что зубы свело. Смотреть на это было невыносимо. Он сжирал себя изнутри, заживо хороня свою душу под пеплом долга и старой памяти. А там, за дверью, металась дура-Зимка, тянулась к небу, искала неведомого суженого, не понимая, что ее суженый стоит сейчас с другой стороны досок и дышать не может от боли. Рука сама скользнула к земле. Я нащупала гладкий, тяжелый камушек. Размахнулась и хлестко кинула его прямо в бревенчатую стену клети. Тук. Я не успела даже опустить руку. Из кромешной тьмы за моей спиной вырвалась огромная, жесткая ладонь, зажала мне рот, а вторая, обхватив поперек туловища, рывком уволокла меня в глубокую тень за высокую поленницу. Я рванулась, как дикая кошка, выхватывая из-за пояса нож, но меня впечатали спиной в бревна так, что дух вышибло. Мое запястье перехватили железные пальцы. Я подняла глаза. В тусклом свете звезд на меня смотрело лицо Вольгаста. Половина его была гладкой и суровой, а вторую стягивали бугристые, страшные шрамы. Оба его светлых глаза — и целый, и тот, что прятался в паутине ожогов, — смотрели на меня с тяжелым, давящим гневом. — Зачем лезешь, куда не просят, Забава? — хрипло, почти беззвучно спросил белозерский воевода, не отпуская моих рук. От него пахло смолой, железом и морем. Я дернула подбородком, с вызовом глядя в его изуродованное лицо. — А затем, что смотреть на это тошно! — так же зло, шепотом выплюнула я. — Стоит, как каменный истукан, изнутри себя сжирает и заживо хоронит! И она там, в клети, воет белугой, тянется неведомо к кому! Два дурака, которым гордость и память горло пережали! Пальцы Вольгаста на моих руках дрогнули, но хватку он не ослабил. Он наклонился ко мне так близко, что я почувствовала на щеке его горячее дыхание. — Мстивой тут не один такой, дочь Ратибора, — жестко, как гвозди вколотил, произнес он. И голос его вдруг дрогнул. — Не один, кто похоронил себя на пепелище. Кто живет одной пустой оболочкой, потому что всё живое сгорело. Я осеклась. Злость вдруг вытекла из меня, оставив только звенящую, натянутую пустоту. Мы стояли вплотную друг к другу, прижатые к поленнице. Огромный, искалеченный войной муж и я, девка, убившая собственную любовь. Мы дышали тяжело, в унисон, глядя друг другу в глаза в упор. И между нами вдруг вспыхнуло, заискрило такое мощное, дикое напряжение, что у меня закружилась голова. Я чувствовала жар его тела сквозь кожаную рубаху. Я видела, как ходят желваки на его изуродованной щеке. И я знала, что он видит меня насквозь — всю мою проклятую боль. Вдруг в ночной тишине скрипнула деревянная дверь клети. Вольгаст мгновенно отпустил мои руки. Мы оба осторожно выглянули из-за поленницы. Дверь клети была приоткрыта. На пороге, босая, в одной тонкой рубахе, стояла Зимка. Она смотрела на Мстивоя широко раскрытыми, полными неверящих слез глазами. Воевода всё еще был там. Он не ушел. Мгновение, одно долгое, страшное мгновение они смотрели друг на друга. А потом Мстивой шагнул вперед, в темноту клети, и дверь за ним бесшумно закрылась. Я шумно выдохнула, привалившись затылком к бревнам поленницы. Слава богам. Хоть у кого-то в эту ночь лед тронулся. Вольгаст повернулся ко мне. Он долго молчал, разглядывая мое лицо. А потом вдруг поднял свою тяжелую руку и осторожно, почти невесомо, коснулся моих неровно обрубленных волос. От этого прикосновения меня всю пробила дрожь. — Не по тому человеку ты косы резала, Забава, — тихо, но твердо сказал он. — Не по тому. А мертвым — мертвое. Живым надо жить. Я вскинула на него глаза. Горло сдавило до боли, но я упрямо вздернула подбородок, пряча свою уязвимость за дерзостью: — А сам-то ты? Сам-то ты — живешь, воевода? Я думала, он разозлится. Думала, оттолкнет. Но Вольгаст не отвел взгляда. Он смотрел на меня обезоруживающе честно. И в его светлых глазах, повидавших столько смертей, вдруг мелькнула беззащитная, щемящая искра. — Сейчас, — сказал он просто. — Прямо сейчас, Забава — стараюсь. Он отступил на шаг. Повернулся, чтобы уйти к кораблям. Но уже сделав несколько шагов, обернулся. Посмотрел на меня, стоящую в тени, и улыбнулся. Грустно, чуть кривовато из-за шрамов, но это была улыбка живого человека. А потом скрылся во тьме. Я сползла по бревнам поленницы вниз и села на сырую траву, закрыв лицо руками. И впервые за долгие годы мне показалось, что я могу дышать. (Зима) Наутро я сидела у приоткрытой двери клети. Дождь кончился, над лесом вставало солнце. Плечо ныло, но я почти не замечала боли. Я смотрела на свои руки, лежащие на коленях, и всё внутри меня замерло в каком-то светлом, немыслимом оцепенении. Скрипнули шаги. Подошла Забава. В руках у нее была плошка с горячей кашей и чистые тряпицы для перевязки. Она остановилась напротив меня, внимательно оглядела мое лицо. — Ну? — спросила она хрипловато. — Как ночь прошла, затворница? Что было-то? Я подняла на нее глаза. Мне не нужно было ничего скрывать от Забавы. — Он вошел, — шепотом, боясь спугнуть воспоминание, ответила я. — Как только я дверь открыла, он шагнул внутрь. Ни слова не сказал. Подошел ко мне. Взял за больную руку, бережно так… осмотрел рану. А потом… Я сглотнула, чувствуя, как щеки заливает жар. — Потом он уселся на мою подстилку, прямо на солому. Потянул меня за здоровую руку, усадил рядом. Накрыл нас обоих своим плащом. И просидел так, прижав меня к себе, до самого утра. Я уснула. Проспала всю ночь у его бока, под его рукой. А когда проснулась на рассвете… он так же молча ушел. Забава слушала меня, прислонившись плечом к дверному косяку. На ее лице мелькнула странная, понимающая тень. — Значит, согрел, — констатировала она. И вдруг мягко, без привычной насмешки, добавила: — Ну, Зимка. Значит, не зря я вчера… не зря ты дверь открыла. Береги это, слышишь? Никому не сказывай. Это не для чужих глаз. Срок моего заточения минул как раз в день, когда Вольгасту пришла пора уезжать. Мстивой Ломаный отпустил с ним новогородцев, кончавших прибыльный торг. Воевода шутил с ними, звал ещё приезжать. Гости кланялись и обещали. Только Оладья смотрел в спину варягу, и глаза его были как два кривых ножа. Когда лодья новогородцев и корабль Вольгаста отвалили от берега, мы стояли на мостках. Я украдкой смотрела на Мстивоя. Теперь, после той ночи в клети, между нами была невидимая, тонкая, но стальная нить. Он не смотрел на меня при всех, но я знала: он здесь. А Забава стояла на самом краю мостков. Она смотрела вслед уходящему полосатому парусу белозерцев. Ветер трепал ее неровные волосы, и лицо ее было спокойным. Суровым, как всегда, но живым. Жизнь в Нета-дуне продолжалась. Но мы обе знали, что эта весна изменила для нас всё