Глава 12. Разорванное платье и серебряная вира

(Зима) Лёгкие раны срастаются быстрей и надёжней, если их не разнеживают в повязках, а трудят хоть понемногу. Мне ещё больно было сгибать левую руку, когда я придумала навестить лесное озеро и корягу-страшилище, поплавать без посторонних глаз в чистой чёрной воде. Я медленно шла через лес. В небесах висела серая мгла, и было тихо. Я шла и думала о Том, кого я всегда жду. Последнее время я стала иначе думать о нём. Должно быть, я огрубела, вконец обмозолила не только руки — самую душу. Куда подевались нежные крылья, нёсшие меня, как в басни, навстречу суженому через жемчужное море? Жёсткими стали их перья и с хищным свистом резали воздух. Я больше не ждала призрака из облаков. Я ждала шагов человека, чьего взгляда боялась больше смерти и чьего прикосновения жаждала больше жизни. Я плавала между камышовыми островками. Никуда не спешила, и рука, сперва болезненная и чужая, помалу размялась. Наплававшись вдосталь, я повернула к знакомой прогалине. Но когда я раздвинула кувшинки и подняла голову, нащупывая ногой дно, я увидела, что подле моей одежды сидел на травке Некрас. Сидел и смотрел на меня, улыбаясь, и мне не слишком понравилось, как он улыбался. Вот протянул руку, приподнял вышитый край лежавшей рубахи. Начал рассматривать… Любопытные маленькие колюшки тыкались в мою голую кожу, сразу взявшуюся пупырышками. У него были русые волосы, и проглянувшее солнце горело в них цветом старого золота. Красивый малый и привык знать свою красоту. Сильный зверь. И ни благодарности, ни благородства в тёмной душе. Только желание добычи: понравилось — схватил, поволок… Мне стало холодно в тёплой воде. Я даже раскрыла рот молвить — уходи! Не молвила. Только смекнёт, что я испугалась. Некрас ждал, верно, я буду краснеть и стыдиться, захочу прикрыть себя водяными листами… Как бы не так. Я вспомнила усмешку Забавы: «Стой крепко на своих ногах». Я нашарила ногами дно и молча вышла на берег. Надумай Некрас взять меня за колено, я дралась бы свирепо. Я ладонями обтёрла с себя капли. Подняла рубаху и продела голову в ворот. — Кто подарил тебе воинский пояс? — спросил Некрас, улыбаясь. Я не ответила, и он продолжал: — Чья ты? Кто обнимает тебя, укладываясь на ложе? Я натянула штаны, застегнула на животе пояс. Пускай теперь тронет меня. Я пошла, не оглядываясь, назад по тропе. Некрас поднялся и пошёл следом. — Я думал сперва, ты Нежаты, — усмехался он. — А может, Славомира? Я молчала, не ускоряя шагов. — А может, я пригожусь? Ты со мной возилась тогда, неужто не полюбился?.. Как же я, дура-девка, в первый миг на палубе едва не сочла его за Того, кого я жду! Лесную тропу затуманило перед глазами. Я ничего не сказала ему даже тогда, когда кончился лес и стала видна крепость. Нет уж! Я просто не буду знать его. Как воевода. Уж воевода-то не боялся. — Пойти, что ли, с вами в поход? — сказал вдруг Некрас. — Умён у вас воевода. Славно с таким! (Забава) Вечером в деревне затеяли танок. Девки нарядились, как на смотрины. Зимка, ясное дело, в хоровод не пошла. Встала подле мужей-кметей, чуть в стороне, гордая, как сосенка на ветру. Я сидела на перевернутой колоде неподалеку, точила наконечники и посматривала по сторонам. В центре внимания, конечно, была Голуба. Ишь, вырядилась! Ходила павой туда-сюда, а глазами так и стреляла в сторону толстой сосны, где по-галатски скрестив ноги сидел воевода. Бедная дура. Ждала, что он вскочит, за руку схватит, приревнует. А Мстивою до ее плясок было как до прошлогоднего снега. Зато Некрас времени зря не терял. Подошел к Голубе вразвалочку. Наклонился, шепнул что-то. Та сначала фыркнула, на воеводу покосилась, а потом руку ему дала. И пошли они в пляс. Смеялась Голуба звонко, заливисто — всё надеялась, что варяг услышит. Парни чужие, деревенские да корелы, тоже на Голубу заглядывались. Один кореленок что-то Некрасу вякнул. Тот и отвечать не стал — развернулся да как впечатает парню в челюсть! Корел с копыт долой. Ахнули девки. Кмети наши кинулись разнимать. Я нож опустила, прищурилась: бил Некрас умело, тяжело. Воин, тут не поспоришь. Да только дикий, без стаи. Когда танок распался, Некрас с упыхавшейся Голубой остановились неподалеку от сосны Мстивоя. — Взял бы ты, что ли, меня в поход, воевода, — нагло ухмыляясь, бросил Некрас. — Скучно тут, на берегу. Голуба клонила голову красавцу на грудь. — Тебя? — Мстивой медленно поднял на него тяжелый взгляд. — Ты не мой человек… — Я служил вождям, которые мне нравились, — не смутился Некрас. — А ты мне по нраву. Мстивой ответил спокойно и холодно: — Зато ты мне не очень. И даже не посмотрел на Голубу. Ночью мне не спалось. В клети было душно, Велета во сне ворочалась, тяжело дышала. Я вышла на стену забрала. Там Зимка с Блудом несли стражу. Я прислонилась к бревнам рядом с ними, вглядываясь в предрассветный туман. Воевода проснулся до зари. Вывел из конюшни серебряного Мараха и отправился за ворота. Зимка смотрела ему вслед так, что слепой бы всё понял. — Слюни подбери, кметь, — тихонько хмыкнула я ей на ухо. Она дернулась, краснея. Блуд только усмехнулся. Неясный крик со стороны леса спугнул утреннюю тишину. Мстивой осадил жеребца. Прямо к варягу бежала из лесу девушка. Платье на ней было изодрано в клочья, золотые волосы спутаны, лицо искажено животным ужасом. Голуба. Зимка ахнула, закрыв рот рукой. Мы с Блудом переглянулись. Кот-котище тут был и мёд пил… Доигралась девка. Вождь спрыгнул с седла. Голуба с плачем рухнула ему в ноги, хватаясь за сапоги. Я ждала, что он ее оттолкнет или к отцу поволочет. А он наклонился, поднял её и молча обнял. Накинул на ее растерзанные плечи свой плащ, посадил на коня и пешим повел Мараха к деревне. Я сплюнула в туман. — Зря он с ней так ласково, — процедила я. — Сейчас опять вину на себя возьмет, как мученик. Скажет, что его девка. Лишь бы честь ее дурацкую перед деревней спасти. Зимка посмотрела на меня с тревогой: — Думаешь, скажет? — Увидишь. Он привык себя заживо хоронить. Но я ошиблась. Позже дозорные рассказали, как всё было. Мстивой подвел коня ко двору Третьяка. Снял плачущую Голубу. Старейшина выскочил на крыльцо, багровый, готовый убить дочь за позор. И тогда Мстивой Ломаный не стал ничего говорить. Он не взял на себя чужой вины. Он просто развязал свой кошель и бросил к ногам Третьяка тяжелый мешок с серебром. Вира. Плата за бесчестье, нанесенное гостем, живущим на земле воеводы. А потом молча снял со своей руки дорогой серебряный обруч и защелкнул его на запястье Голубы. Знак своей защиты. Никто в деревне больше не смел бы назвать ее порченой девкой. Он защитил ее, не ломая себя. И от этого мне вдруг стало легче дышать. (Рассказ Зимы) Всё утро вождь просидел на крыльце дружинной избы. Смотрел на ворота. Некрас явился к полудню. Сытый, довольный. Видно, сладко спалось ему в лесу на траве после содеянного… — Некрас, — сказал воевода, не поднимаясь. Тот оглянулся. Сильный, наглый зверь. — Поди сюда, — негромко сказал вождь. Но кмети во дворе разом замолкли. Некрас не двинулся с места: — Я не твой человек, чтобы бежать, когда ты зовёшь! Варяг медленно поднялся. Мне за ворот поползли муравьи. Я встала рядом с Забавой, чувствуя, как она напряглась, положив ладонь на рукоять ножа. — Ты не мой человек, — эхом отозвался Мстивой. — Но ты взял силой ту, что живет под моим щитом. — А-а, — Некрас нагло заулыбался. — Неужто за девку обиделся? Сама хвостом крутила! Мстивой смерил его ледяным взглядом. Скулы на худом лице означились резче. — Я обиделся, Некрас. И с тебя хватит. В глазах Некраса блеснули волчьи жёлтые огоньки. — Эта девка стоит, чтобы из-за неё спорить, — выговорил он сквозь зубы и пошёл прямо вперёд. Один против всех. Кмети двинулись было к нему, но варяг молча вскинул руку. Все отступили. Славомир скрестил руки на груди. Некрас прыгнул. Вряд ли он думал затевать поединок насмерть, но он расшибся о воеводу, как прибой о скалу. Метнувшаяся с ножом рука обмякла на полдороге, столкнувшись с блоком Мстивоя. Нож отлетел. Воевода лишь защищался, но как! Некрас зарычал от боли и унижения и снова кинулся вперёд. И тогда Мстивой ударил. Без затей. Одним коротким, страшным ударом, вложив в него всю тяжесть плеча. Некрас рухнул на утоптанную землю, как подрубленный дуб, и замер, глотая пыль. Мстивой подошел к нему. Встал над ним, глядя сверху вниз. Некрас захрипел, сплевывая на землю кровь, и попытался приподняться на локтях. — Слушай меня внимательно, — голос воеводы был тихим, но разносился по всему двору. — Я заплатил за нее виру. Отныне Третьякова дочь — под моей рукой. Если она понесет дитя — ты его признаешь. И будешь кормить. Некрас дернулся, вытирая окровавленный рот тыльной стороной ладони. Желтые глаза полыхнули бешенством. — Кто ты такой, чтобы мне приказывать? — просипел он. Мстивой не шелохнулся. Лицо его было высечено из камня. — Коли я для тебя никто — встал и пошел прочь с моих глаз. И чтоб духу твоего на моих землях не было. Во дворе повисла звенящая тишина. Все ждали, что Некрас сейчас вскочит и бросится в лес. Но он не встал. Он тяжело дышал, глядя на окровавленную землю перед собой. Потом медленно поднял глаза на Мстивоя. Я видела, как в его взгляде ломается дикая гордость. Он уважал силу. И он понял, что перед ним стоял человек, чья сила была абсолютной. Да и Голуба, видать, зацепила его черную душу сильнее, чем он хотел показать. Некрас опустил голову. — Я останусь, — глухо, едва слышно выдавил он. — Я признаю. Мстивой молча кивнул и отвернулся. Тут из дверей дружинного дома изникла заспанная Велета. Тяжкое чрево топырило просторную вышитую рубаху. Она тёрла глаза, медленно просыпаясь: — Ой, братец… что там у вас?.. Мстивой посмотрел на сестру. Тяжесть сошла с его лица, уступив место привычной, затаенной нежности. — Ничего, — сказал воевода. — Спи иди.