Глава 13. Отрубленные косы и серая стрела

(Забава) Во дворе пахло дегтем, соленой рыбой и мужским потом. Дружина собиралась в настоящий поход. Старшие кмети мазали щиты собственной кровью и исповедовались друг перед другом, сбрасывая с душ черные камни худых поступков. Мне было муторно. Я слонялась по крепости, как запертый в клетке зверь. Море звало меня, скрип уключин снился по ночам. Я видела, как Зимка, бледная, но упрямая, чистит свою кольчугу. Ее брали. А меня оставляли сидеть с бабами да стариками. Я не выдержала. Подошла к воеводе, когда он проверял крепость корабельных снастей. — Возьми меня с собой, Мстивой, — буркнула я, глядя исподлобья. — Я в бою не хуже любого из твоих молодых сгожусь. Вождь даже не обернулся от смоленого каната. — Одной девки мне на корабле хватит, — спокойно и негромко ответил он. Злоба, привычная, едкая, подкатила к горлу. — Мог бы и ту не брать, — выплюнула я. — От нее на палубе толку, как от козы на мачте. Мстивой наконец повернулся. Я приготовилась к хлесткому ответу или затрещине, рука сама сжалась в кулак. Но он не злился. Он посмотрел на меня своими светлыми глазами — не как вождь на дерзкого кметя, а как взрослый, много повидавший муж на неразумное дитя, чью душу слишком рано выжгло пепелищем. Он видел во мне дочь Ратибора, своего старого верного друга. — Хватит кусаться, девка, — сказал он ровно, и в голосе его прозвучала тяжелая, отеческая усталость. — Уж точно не стоит кусать те руки, что тебя по шерсти гладят. И думай, что говоришь. Особенно, когда не спрашивают. Его слова, лишенные злобы, пробили мою броню надежнее любого копья. Мне вдруг стало так мучительно стыдно, что щеки обожгло. Я вспомнила отца. Вспомнила, что когда-то умела смеяться и петь, а не только огрызаться, как бешеная собака. И перед кем я сейчас зубы скалю? Перед тем, кто меня из леса в дом взял?За чьей спиной стоял мой отец? Я опустила голову. Сглотнула ком в горле. — Прости, воевода, — глухо, но от самого сердца выдавила я. — Не то сказать хотела. Язык вперед ума бежит. Мстивой помолчал. А потом уголки его усов чуть дрогнули. Он улыбнулся — скупо, едва заметно, что случалось с ним крайне редко. — Уж вижу, что не то хотело, — ответил он мягче. — Но не всегда надобно говорить то, что на язык скочет. Береги крепость, дочь Ратибора. Твое время еще придет. Он отошел. А ко мне тут же подскочил Блуд, закидывая на плечо тяжелый мешок с сухарями. — Что, осадил тебя воевода, лесная колючка? — хохотнул новогородец, пихая меня в плечо. Мы с ним давно стали верными друзьями — два выживших покойника, понимающие друг друга с полуслова. — Иди ты, Блуд, — беззлобно огрызнулась я. — В море рыб кормить. — Не дождешься! — он подмигнул мне своими рысьими глазами. И добавил уже серьезно: — Ты тут не кисни. А за Зимкой я присмотрю, не сомневайся. Волоса с нее не упадет. Я смотрела, как они грузятся на корабль. Вот по сходням поднялся Славомир, за ним — Зима в своей кольчуге. Следом, замыкая строй, взошел Мстивой. Я видела, как Славомир что-то весело сказал Зимке, а Мстивой бросил на брата короткий, темный взгляд. — Ох, не к добру это… — проворчала я себе под нос, скрестив руки на груди. — Твоя правда, дитятко, — вдруг раздался рядом скрипучий голос слепого Хагена. Я и не заметила, как старец подошел. Слух у него был острее, чем у летучей мыши. — Где два сильных брата и одна девка… там всегда пахнет либо великим горем, либо великой кровью. Да уберегут их боги. (Зима) В первый же день похода я поняла, кто измазал мой щит спасительной кровью. Я кинулась к Блуду, но он лукаво отказался: «Тут есть кто-то, кому ты дороже сестры!». Славомир. Это был он. В этот раз брат вождя шёл среди нас на корабле — Плотица сорвал спину на тренировках, и Славомир упросил Мстивоя взять его вместо кормщика. Вечером мы пристали к острову. Развели костер под скалой, я сварила кашу. Воевода стоял босой у огня, хмуро глядя в пламя. Я поднесла ему первую порцию, как положено, он принял, даже не посмотрев на меня. Зато Славомир вытащил меня за руку, усадил рядом с собой, обнял за плечи. От него исходил жар, рука его была тяжелой. Воевода стоял в шаге от нас. Я ждала — сейчас оглянется, выругает… Но он не повернул головы. Ночью я проснулась от прикосновения к колену. Открыла глаза и замерла. Вокруг спали воины. Надо мной стоял воевода, освещенный трескучим пламенем. А подле меня на коленях стоял Славомир. Это его ладонь лежала на моей ноге. — Оставь девку, — негромко, но тяжело сказал вождь брату. Славомир начал медленно выпрямляться. В его глазах ярость мешалась с вызовом. Он выдохнул с горьким изумлением: — Себе сберегаешь?!. Мне показалось, что сердце у меня остановилось. Брат вставал против брата. Из-за меня. Но Мстивой не поднял голоса. Он смотрел на Славомира прямо и открыто. — Для того сберегаю, за кого она сама пойдет, — ответил воевода так, что каждое слово впечаталось в тишину. — А не для того, кто сам за нее решил. Славомир вздрогнул. Лицо его мучительно исказилось. Он понял. Понял, что Мстивой защищает не свою добычу, а мое право выбора — то, чего женщин обычно лишали. Братство оказалось сильнее раздора. Славомир поднял руку, взял брата за плечо и стиснул до хруста. — Пойдём, — шепнул воевода, и они ушли во тьму, оставив меня лежать с пылающими щеками и бешено колотящимся сердцем. Утром, когда мы собирались отплывать, Мстивой вдруг сказал мне: — Нож оставил на скале… Сходи принеси. Я на крыльях слетела по сходням. Нашла нож, застрявший высоко в расщелине камня. Трижды прыгала, пока достала. А когда обернулась… сходни были убраны. Лодья отходила от берега. Вождь стоял у руля. Меня обдало жаром. Я всё поняла! Он специально засунул нож так высоко. Он хотел оставить меня на берегу! Сберечь от грядущего боя, от страшной морской сечи, предчувствие которой висело в воздухе. Защитить, обманув. «Ну уж нет!» — взревела во мне упрямая гордость. Я понеслась по камням отчаянными скачками. Я не останусь! Достигнув крайнего валуна, я с маху перелетела кипящую воду сумасшедшим прыжком. Добрый десяток мужских рук подхватил меня, втаскивая на палубу. Воевода посмотрел на меня. В глазах его мелькнула досада, смешанная с невольным уважением. Я тяжело дышала, сжимая в руке его нож, и мой взгляд говорил: «От меня не отделаешься». А потом мы увидели их. Дракон на штевне. Датчане. Братья переглянулись и молча расстегнули пояса. Совлекли рубахи, оставшись полунагими. Это был обряд — скорбный и страшный. Никогда бой с датчанами не превратится для них в молодецкую сшибку. Это была священная месть за пепел Неты. Ударила стрела, впившись в мачту прямо надо мной. Славомир и Мстивой оказались на разных концах корабля. Славомир был счастлив, он нападал на врагов, уходя от ударов, как заговорённый. Потом я увидела, как двое огромных датчан устремились к нему. Я кинулась наперехват. Мой меч пробороздил панцирь первого. Он замахнулся, я выгнулась, ударила снизу. Он повалился прямо на меня, черен меча вывернуло из моей руки, лезвие вошло ему глубоко в грудь. Хлынула горячая, липкая кровь. Я кое-как столкнула с себя бьющееся тело и приподнялась как раз вовремя, чтобы увидеть, как второй датчанин заносит копье над боком Славомира. Я выхватила свой неразлучный топорик и метнула. Он проломил датчанину голову… но было поздно. Остриё шириной в ладонь с хрустом вошло Славомиру сбоку в живот, на два пальца выше ремня. Лицо Славомира вмиг побелело, стало совсем мальчишеским, обиженным. Он медленно осел на колени, хватаясь за скользкое древко. В этот миг надо мной просвистел тяжелый меч. Третий датчанин. Я прыгнула, как рысь. Приняла удар на крестовину. Ударила в ответ, сбив с него шлем. Густые волосы вывалились на плечи — пепельные с сизым блеском. — Хорошо рубишь, мальчишка, — засмеялся он по-варяжски. — Но я рублю лучше. Датский меч высек молнию. Я отлетела назад, клинок датчанина застрял в скамье. Он выдернул его, замахнулся для смертельного удара… и тут вспыхнула золотая полоска. Страшная Спата встретила его меч, выбив его в воду. Вождь шёл к брату, расшвыривая всех на пути. Мстивой упал на колени, подхватывая оседающего Славомира. Из-под его пальцев, зажимающих страшную рану на животе брата, текла кровавая жижа. Я подбежала, упала рядом. Славомир с трудом перевел мутный взгляд на меня. Губы его были в кровавой пене. — Что… пошла бы за меня осенью? — прохрипел он, пытаясь улыбнуться. — Пошла бы! — крикнула я, глотая слезы, сжимая его холодеющую руку. Он чуть заметно покачал головой: — Врёшь ведь… Кольчуга на тебе… мою возьмешь… Глаза его закатились. Он обмяк. — Нет! — закричал Мстивой так, что чайки в небе шарахнулись. Он прижал ухо к груди брата. — Дышит! Он еще дышит! Воевода поднял на нас страшные, обезумевшие глаза. — Вязать пленных! Рубить мачту датчанам! На весла, все на весла!! Обратно в Нета-дун! Быстро!! Когда бой стих, связанный пепельноволосый викинг сидел на палубе. Хаук — так его звали. Ястреб. Он вывернул шею, глядя на вождя. — Эй, вальх! Отойди, мачта из берёзы! — крикнул он Мстивою, напоминая о его гейсе. Потом Хаук посмотрел на меня синими-синими глазами: — Это я в тебя выстрелил в начале. Не знал, что ты девка. Не то бы другой стрелой тебя уколол… Блуд с размаху съездил наглецу по зубам, сшибив со скамьи. Хаук сплюнул кровь и дернул связанными плечами. — Не так ты скор был в бою, как теперь, когда я связан, — ухмыльнулся датчанин. Но мне было не до его наглых слов. Я сидела на палубе, прижимая к ране Славомира пук чистого льна, и молилась всем богам, чтобы этот путь домой не оказался для него последним. Ошиблась Забава. Не уберег он меня на берегу. Теперь нам всем предстояло расплачиваться кровью.