Глава 14. Рождение и Пепел

(Зима) Велета стояла в воротах — к девятому месяцу брат совсем воспретил ей уходить со двора. Стоял рядом дерзкий Некрас, и подле него, рослого, она казалась ещё меньше и беззащитней. Она махала рукой, издали распознав на корме червлёную рубаху Мстивоя. Но радость ее длилась недолго. Когда лодья ткнулась в берег, с нее не перебросили мостков. На нас была кровь. Плотица и Блуд на руках вынесли Славомира. Брат вождя был бледен, как полотно, голова его безвольно запрокинулась. Он не умер на корабле, но жизнь уходила из него с каждым прерывистым вздохом, вытекая сквозь страшную рану в животе. Следом выносили тела тех кметей, кому повезло меньше. Велета охнула, схватилась за живот и начала оседать на землю. — В баню неси! — дико закричала я, кидаясь к ней. Некрас вздрогнул, подхватил Велету на руки и побежал. Я не особенно удивилась, увидав рядом Забаву. Она выскочила из-за ворот, на ходу скидывая свой суконный плащ. — Отроков в деревню пошли… пусть баб приведут! — на бегу крикнула я Блуду. Я распахнула дверь нетопленой бани, пахнуло сыростью. Некрас уложил Велету на полок. — Воду таскай! — рявкнула на него Забава, пинком катя ему под ноги тяжелое деревянное ведро. Некрас, забыв про всю свою спесь, торопливо засновал туда-сюда с вёдрами. Угораздило же его встать рядом с сестрою вождя. Теперь не избегнуть скверны рождения! Но он не был трусом, Некрас. Пока я растепливала очаг, Забава подсела к Велете. Ловкими, жесткими руками спустила ей пояс, стащила понёву, развязала тесёмочки на рукавах. — Дыши, сестренка, дыши, — низко, ровно приговаривала Забава, утирая мокрый лоб Велеты. — Не смей помирать, слышишь? — Я тоже умру, — всхлипывала Велета. — Я тоже умру. — Ещё чего выдумала, — огрызнулась я, подхватывая ее под руки, заставляя ходить мимо огня. — Лучше сына назови Славомиром! Скрипнула дверь. Мелькнул красно-бурый рукав — воевода! Он не вошел, нельзя. На полу остались ножницы, прялка и боевая стрела. Хоть один завет соблюсти. — Замучила я вас… не сердись уж… — шептала Велета, когда выдалась малая передышка. Она смотрела сквозь пелену. Забава крепко держала ее за плечи, отдавая свою злую, живучую силу. — Бренн! Бренн!.. — вдруг отчаянно закричала Велета и напряглась, упираясь в лавку затылком. Я увидела появившуюся головку. — Бренн! Бренн!.. — вдруг отчаянно закричала Велета и напряглась, упираясь в лавку затылком. Я увидела появившуюся головку, и спустя немного времени мне на руки выскользнул живой и мокрый мальчишка. — Звала, что ли, вот и пришёл, — проворчала я, торопливо очищая круглое личико. Мальчишка вобрал в себя воздух и закричал, обиженный моим ретивым шлепком. У Велеты хватило сил протянуть руки навстречу: — Дай… дай! И прижала к себе дитя. Выждав, я перетянула пуповину нитками, взяла стрелу, брошенную Мстивоем, и перерезала. Воином будет. У малыша было красное родимое пятнышко на правой щеке — след испуга матери. Между тем Велета вдруг снова беспокойно заёрзала, потянулась рукой к животу. Забава поспешила перенять у неё дитя. Новый вскрик и отчаянный, мучительный труд… — А вот и Славомир, — сказала я, приветствуя второго шлепком. И это было пророчество. Глухой лязг у края сознания стал ясней, я могла бы поклясться, что слышала со двора победный, торжествующий клич Хагена. — Иди умойся, — сказал кто-то голосом Блуда над моей головой. Я открыла глаза и увидела побратима. У него был обнажённый меч в правой руке. Он ходил вокруг бани, отгоняя недобрые тени. — Сходи… скажи воеводе, сынки… двое… — выговорила я еле ворочая языком. Блуд ответил: — Он знает. Он здесь только что был. И тихо добавил: — Славомир глаза открыл. Хаген кровь заговорил. Жить будет. Я сползла по стене бани и впервые за этот бесконечный, кровавый день заплакала. (Забава) Пустой курган был ещё не вполне по виду курганом, простой насыпью в рост человека. На её-то плоской вершине построили домовину: дощатый домик для тех кметей, что сложили головы в бою. Мы хоронили мертвых, а живых датчан, пленников, вытолкали с лодьи и повели к кургану. Они сразу поняли, куда и зачем. — В Вальхалле, я слышал, всяк вечер закалывают славного кабана по имени Сэхримнир, — баял Хаук, пепельноволосый викинг, своим мальчишкам-усыновленным. Вальхалла — это были их небеса. Он шевелил за спиною связанными руками: — Уж так боится ваш хёвдинг, кабы мы не испортили ему торжество. Блуд ткнул его тупым концом копья: — За воеводу не беспокойся. Лучше припомни, кто из тебя чуть кишки не вышиб в бою. Я стояла неподалеку, прислонившись к березе, и смотрела на воеводу. Мстивой страшно осунулся за эти несколько дней, близкое пламя тризны дочерна закоптило его лицо, и от этого казалось, что светлые глаза совсем побелели. Он был похож на дух мщения, восставший из пепла. Брат его лежал в крепости, балансируя на грани яви и нави, и воевода требовал за эту кровь расплаты. — Потешу тебя, — сказал Мстивой Асгейру Медвежонку, вожаку датчан. В руках у него была Спата без ножен. Он указал Блуду: — Развяжи… Возьми меч. Асгейр нашел свой клинок в груде оружия. — Значит, не всё выдумки, что про тебя говорят, Мстивой Ломаный, — усмехнулся селундец. — А что будет, вальх, если я тебя зарублю? — Твоим людям дадут корабль и припасов до дому, — ровно ответил Мстивой. Мечи грохнули один о другой. Я смотрела на бой, не отрываясь. Асгейр был непрост. Он достал воеводу — Спата не успела отбить косой удар. Чермная рубаха Мстивоя лопнула с правого боку и набрякла кровью. Пленники торжествующе закричали. Но Мстивой даже не вздрогнул. Они закружились вновь. Спата встретила датский меч, остановила в полёте со скрежетом. Мстивой швырнул соперника оземь — и Спата взвилась в смертельном замахе. Хлынула кровь. Асгейр опрокинулся навзничь. — Этих двоих враз, — сказал воевода, указывая на двух датских мальчишек, учеников Хаука. Хаук дернулся встать. — Пожалей мальчишек, вендский хёвдинг! — крикнул он, и голос его сорвался. — Такому волкодаву немного чести грызться с волчатами! Мстивой глянул на Хаука и сказал негромко и глухо: — Твои братья датчане забавлялись в моей деревне, ловя младенцев на копья. Кто пожалел тогда моих маленьких сыновей? Хаук не сдался. — Взял бы лучше меня вместо них! И я кое-что тебе подарю. То, чего ни силой, ни серебром не возьмешь, коль сам не отдам. Мстивой молча кивнул Блуду: «Развяжи». Хаук сунул руку за пазуху и вытащил старую, надколотую свирель. Набрал воздуху в грудь и заиграл. Вождь молча слушал его, опершись на окровавленную Спату. Пела свирель. Я закрыла глаза, и у меня перехватило горло. Надколотая деревяшка плакала человеческим голосом — так, как воет волк на пепелище своего логова. Как стонет мужчина, увидевший чад своего сожжённого дома. В этой песне была вся боль Мстивоя, вся боль Вольгаста, вся моя боль. Хаук оборвал песню, вытер ладонью губы и прямо посмотрел на вождя: — Хорош ли подарок, Мстивой Ломаный? Мстивой не ответил. Повернулся к мальчишкам, мотнул головой — отпуская. Хаук благодарно кивнул. Бросил свирель в толпу (ее поймала Зимка) и весёлым прыжком взлетел на смертную насыпь перед вождём: — Теперь убивай. (Зима) Они сшиблись. Хаук был ловок, но ему не выстоять против Мстивоя. Хаук перехватил черен, пробуя защититься, но новый удар пришёлся лезвие в лезвие. Рукоять вышибло из ладони викинга, меч отлетел в сторону. Хаук поднял голову и улыбнулся варягу в лицо, глядя, как тот замахивается Спатой для смертельного удара. И тут поднялся слепой Хаген. — Бренн! — крикнул старец ясно и громко. — Лезэ бева эвита! Оставь ему жизнь! Люди вздрогнули, словно очнувшись. Мстивой замер. Меч уже летел вниз, не остановить летящую сталь… И тогда я, забыв о страхе, о том, что я просто девка, что я кметь перед вождем, закричала во всё горло, перекрывая гул ветра: — Оставь ему жизнь, воевода!! Мой голос звонко, по-девичьи прорезал тяжелую тишину тризны. И что-то случилось. Дрогнуло что-то живое, человеческое в страшных, побелевших от горя и копоти глазах Мстящего Воина. Его широкая ладонь, закованная в железо воли, в неуловимое мгновение повернула клинок — удар пришёлся плашмя. Хаука отбросило прочь. Он свалился на валуны, корчась и хватая ртом воздух, съехал вниз по камням, захлебываясь кровью. Его усыновлённые подлетели, схватили под мышки и поволокли прочь. Мстивой медленно опустил Спату. Он тяжело дышал. Повернул голову и посмотрел прямо на меня. В его взгляде больше не было пустоты и мертвого пепла. Там была страшная, зияющая усталость человека, который только что остановился в полушаге от того, чтобы окончательно превратиться в зверя. Его ищущий взгляд скользнул мимо толпы и остановился на Некрасе, стоявшем в задних рядах. — Мой брат обещал тебе поединок… — хрипло бросил воевода. Как громовая стрела попала в Некраса! Он вздрогнул, споткнулся, но выправился и пошёл. Кто-то сунул ему в руку датский меч. Некрас взошёл на курган, залитый кровью. Тут в толпе громко всхлипнула и, не таясь, заплакала Голуба Третьяковна. Я посмотрела на Некраса. На лице его проступила мука. Он глянул на Голубу, потом на окровавленного, страшного варяга. — Не буду драться с тобой, — трудно выговорил Некрас. И языкатый, гордый красавец у всех на виду опустился на оба колена перед вождём. Сложил наземь меч. — Возьми к себе, воевода. Не то снимай голову с плеч. Мстивой долго смотрел на него. Опустил руку со Спатой. — В молодшие кмети пойдешь, — бросил он коротко. — Порты отмывать. Заслужишь — меч верну. И шагнул с насыпи, на которой весь вечер стоял, кладя требу Перуну. Некрас легко сбежал следом, счастливый, и встал наконец с отроками. — Насыпайте курган, — сказал воевода, уходя во тьму, к крепости, где в бреду метался его брат. Смерти нет, пока весело пируют живые. Пока в бане кричат новорожденные сыновья. Пока тот, кто должен был стать палачом, находит в себе силы опустить меч плашмя, услышав голос той, кого он сберег в неметоне.