Глава 15. Синие глаза и слова у коряги

(Забава) Славомир не умер. Дед Хаген трое суток сидел над ним, не смыкая незрячих глаз, шептал древние заговоры, водил сухими ладонями над страшной раной, из которой мы вымыли, казалось, половину крови брата вождя. И Славомир выжил. На четвертый день дыхание его выровнялось, а серая тень сошла с лица. Зимка сидела подле него неотлучно. Я видела, как она изводила себя. Вспоминала, дуреха, как там, на залитой кровью палубе, пообещала пойти за него осенью, думая, что он испускает дух. А теперь он дышал, и клятва девичья висела над ней, как занесенный топор. Я вошла в горницу, неся свежие тряпицы, как раз в тот миг, когда Славомир открыл глаза. Взгляд его, сперва мутный, прояснился. Он с трудом скосил глаза на Зимку, замершую у его изголовья. Она побледнела, губы ее задрожали — готовилась, видать, сказать, что слово сдержит. Славомир слабо, чуть заметно усмехнулся потрескавшимися губами. — Не трясись, девка, — прохрипел он еле слышно. — Ты не должна мне ничего. Зимка шумно выдохнула и часто-часто закивала, глотая слезы облегчения. Славомир закрыл глаза. Он всё понимал. На пороге смерти всё видится ясно, и он знал, что ее клятва была лишь жалостью. Зато другая беда цвела в нашей крепости пышным цветом. Пленный датчанин, пепельноволосый Хаук, поправлялся. И Зимка таскалась к нему в клеть. Поила, кормила, слушала его байки. Хаук явно положил на нее глаз: улыбался, когда она входила, синими глазищами так и сверкал. А что воевода? А Мстивой стоял в стороне. Смотрел на это издали, с непроницаемым, мертвым лицом, и не делал ни шагу. Меня это злило так, что скулы сводило. Датчан я не прощала. Мой нож до сих пор помнил кровь того, кто пришел на мой порог. Но странное дело — глядя на израненного Хаука, я не чувствовала в себе прежней лютой, слепой ненависти. Он был воином, принявшим честный бой. Но Зимку мне нужно было образумить. Я перехватила ее во дворе, когда она шла от клети с пустой плошкой. — Нравится он тебе? — спросила я в лоб, кивнув на дверь сарая. Зима вспыхнула: — Я просто раненого выхаживаю! Он нам на свирели играл… Он улыбается… — Улыбается, — сухо оборвала я. Шагнула к ней ближе. — Слушай меня, Зима. Мой муж… тот датчанин, которого я сама в дом приволокла. У него тоже были синие глаза. И он тоже умел так шутить, что заслушаешься, даже когда подняться не мог. Зимка замерла, глядя на меня со страхом. — Не все синеглазые хороши, девонька, — жестко сказала я, глядя ей прямо в душу. — Не все шутки стоят того, чтобы смеяться. Одно дело — врага пожалеть, не добить. Другое — сердце ему в ладони положить. Смотри, не обожгись так, как я. Она опустила глаза и пошла прочь, поникшая, в полном раздрае. А я посмотрела на крыльцо гридницы, где неподвижной скалой сидел воевода. «Дождешься, старый дурак, — в сердцах подумала я. — Уведут девку из-под носа, пока ты свои гейсы да память нянчишь». (Зима) Воевода вырос у порога клети, точно из-под земли. Он молча стоял, и меня забрал ледяной страх: как бы Хаук не погубил себя дерзостью. — Открой бок ему, — сквозь зубы приказал воевода. Я торопливо размотала повязку Хаука. Мстивой вытащил Спату и протянул мне черен. Порезал пальцы о лезвие, чего с ним никогда не бывало. Знаменитый меч лёг мне на ладони. «Иногда, — рассказывал мне Блуд, — всего лучше лечит ранивший меч». Я приложила клинок к обнажённому боку викинга. Отдала меч вождю. Он молча сунул его в ножны, повернулся и ушёл. Он доверил мне свое священное оружие. Мне. Дождавшись вечера, когда зажглись огни, я не выдержала. Я пошла к нему в горницу. Мстивой сидел у стола, в полумраке, не зажигая светца. От него пахло смолой, железом и невыносимой, давящей усталостью. — Зачем пришла? — глухо спросил он, не поднимая головы. — Спасибо сказать, воевода. За то, что меч дал, — робко начала я, останавливаясь у порога. Он промолчал. И эта его молчаливая, глухая стена вдруг сорвала во мне какие-то скрепы. Я шагнула вперед, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Я сама не понимала, как эти слова срываются с губ. — Мстивой… — выдохнула я. — Не мучай меня больше. Либо прими меня, либо прогони. Но не смотри сквозь меня! Он вздрогнул. Его широкие плечи напряглись, словно я ударила его хлыстом. Он медленно поднял голову. В темноте его глаза казались черными провалами. Он смотрел на меня долго, страшно долго. А потом, словно через силу, переламывая себе ребра, произнес: — Не могу. Ни того, ни другого. Мое сердце оборвалось. — Коли люб тебе пепельноволосый… — его голос стал сухим и мертвым, как зола. — Твое право. Не буду тебя клятвой кметя удерживать. — Да при чем тут пепельноволосый?! — в отчаянии выкрикнула я, бросаясь к нему. Я хотела упасть перед ним на колени, схватить его за эти тяжелые руки, закричать, что мне никто не нужен, кроме него. Но он резко отвернулся. Встал, отгородившись от меня столом. В тусклом свете из окна его лицо выглядело совсем как у мертвеца. Высеченное из камня, неживое. — Уходи, Зима, — бросил он в сторону стены. Я замерла. В горле встал горький, царапающий ком. И вдруг, повинуясь какому-то наитию, я спросила то, что мучило меня с того самого дня у лесного черного озера. — О ком ты говорил тогда у озера, воевода? С Хагеном. Когда сказал, что взял бы ее, если б не глотнул молока? Мстивой застыл. А потом, не оборачиваясь, ответил. И его голос, интонация, каждый звук… ударили меня, как молния. — Я говорил не о тебе. Я говорил не о тебе. Мой сон. Тот страшный зимний сон, где я не могла добежать до человека у Злой Березы. Человека с переломанной рукой и шрамом на щеке, который отвернулся и сказал эти же самые слова: Я говорил не о тебе. Господи. Я попятилась, закрывая рот руками, чтобы не закричать. Это был он! Тот, кого я всегда жду — это он! Безликий мужчина из моих девичьих снов всегда говорил его голосом, всегда прятал его израненную душу. И теперь я ясно, окончательно всё поняла. Он отталкивал меня не потому, что я ему не нужна. Он отталкивал меня, потому что хоронил себя заживо. Он считал себя мертвым, проклятым своими гейсами, недостойным живой, теплой девки. Я вылетела из горницы, не видя дороги из-за слез. Вечером я сидела на полу у ног слепого Хагена, уткнувшись лицом в его колени, и плакала так, как не плакала с самого детства. Глухо, надрывно, без просвета. Рядом, на лавке, сидели Забава и Блуд. Забава гладила меня по вздрагивающей спине своей жесткой рукой. — Ну поплачь, Зимка, поплачь, — глухо бормотала она. — Иногда надо, чтобы всё вытекло. Блуд молчал, хмуро глядя в пол. Они оба всё понимали, но ни один, ни второй не могли сразиться с призраками Мстящего Воина. (Забава) Через пару дней на правом предплечье воеводы вздулся красный, налитой веред. Хаген только покачал головой: «Его лихорадит». Запрет, нарушенный в Купальскую ночь, когда он не взял мясо у Яруна, брал свою плату. Плотица приложил печеную луковицу, но Зима не могла усидеть на месте. Она собрала травы, заварила крепкое зелье. — Снеси воеводе, — попросила она Блуда, протягивая чашку дрожащими руками. — А сама что? Сердце заячье проглотила? — огрызнулся новогородец. Зима вспыхнула, выхватила чашку и пошла сама. Вернулась белая, но гордая. Отнесла. Тем же вечером мы с Зимкой шли мимо клети, где держали датчан. Оттуда донесся громкий, наглый мужской хохот. Это смеялся Хаук. Он поправлялся и снова чувствовал себя хозяином жизни. — Мне теперь только свистнуть, сама прибежит, — весело заявил Хаук своим. — Расскажешь потом, на кого она больше похожа, на девку или на парня, — хохотнул старший датчанин. — Расскажу! — пообещал Ястреб. Я резко остановилась. Рука мгновенно легла на нож. За такие слова я готова была войти туда и вырезать ему язык. Я оглянулась на Зимку, ожидая увидеть слезы или ярость обиды. Но Зима не плакала. Она стояла ровно. Ее лицо, еще пару дней назад такое по-детски открытое, сейчас было спокойным и удивительно взрослым. Болезненные слова датчанина просто отскочили от нее, не задев сердца. Она посмотрела на меня, чуть покачала головой, отпуская мою руку от ножа, и тихо пошла прочь. Я хмыкнула себе под нос, отступая от двери. Ну надо же. Выросла девка. Поняла, кто серебро, а кто — дешевая позолота. Ей больше не нужен был красивый пленник, чтобы потешить самолюбие. Ей нужен был только один изрубленный шрамами вождь, который в эту самую минуту изводил себя лихорадкой. И ей было до одури страшно от того, что он себя хоронит. Мы вышли на берег Нево. Сгущались сумерки. Блуд сидел на мостках, вглядываясь в морскую даль. — Корабли! — вдруг вскочил он, указывая рукой на горизонт. — Два корабля! Я прищурилась, вглядываясь в серые волны. Один парус был полосатым, галатским. Это шел Вольгаст Белозерский. А вот второй… второй, шедший борт о борт с ним, пузатый и с драконом на штевне… был датским.