Глава 16. Синий лед и горячее железо

(Забава) Дни шли. Хаген сутками сидел у постели Славомира. Он бормотал древние заговоры, поил его горькими отварами, менял пропитанные кровью повязки. И смерть отступила. Брат вождя был бледен, как полотно, и слаб, как дитя, но он дышал. В те дни в Нета-дун пришли корабли. Мы стояли на склоне и смотрели, как лодья Вольгаста Белозерского и урманский корабль с драконом на штевне ткутся в наш берег. Князь Рюрик велел миловать датчан, если первыми не полезут, и Мстивой принял гостей. С ними пришел огромный, похожий на вепря Милонег, привезший воеводе лопоухого щенка Гёлерта. Начался торг. Крепость гудела от чужих голосов, а мне было тесно среди этого праздника. Я ушла за ворота, к лесу, села на поваленное бревно и принялась точить ножи. Хрустнула ветка. Я не обернулась, зная по тяжелому, с легкою хромотой шагу, кто ко мне подошел. Вольгаст сел на бревно рядом со мной. Долго молчал, глядя, как ходит в моих руках точильный камень. — Здравствуй, дочь Ратибора, — наконец пророкотал он своим низким, надтреснутым голосом. — Здрав будь, белозерец, — ответила я, не поднимая глаз. Он вздохнул так тяжело, словно гору на плечах держал. — Я искал тебя, Забава. С того самого дня, как мы встретились весной, искал слова. Я остановила камень. Повернула голову и посмотрела на его лицо, исполосованное страшными ожогами. — Я тогда жестоко сказал, — прямо, не пряча взгляда, произнес Вольгаст. — Попрекнул тебя тем датчанином. Судил твою боль по своей золе. Прости меня, Забава. Я был слепцом. Его слова ударили меня прямо в грудь, вышибая дыхание. Никто и никогда не просил у меня прощения так. Мужчины не кланяются девкам. А этот суровый вождь сидел передо мной, склонив повинную голову, и в его светлых глазах была такая честность, что мне вдруг захотелось заплакать. Я отложила нож. — Прощен, Вольгаст, — тихо сказала я. — Давно прощен. Он кивнул. И мы снова замолчали. Но теперь это молчание было другим. В нем не было ни обиды, ни натянутой тетивы. Мы сидели рядом на старом бревне, и я чувствовала, как от его огромного тела исходит спокойное, надежное тепло. Моя первая любовь к датчанину ворвалась в сердце, как весенний паводок — мутный, шальной, сметающий всё на пути и оставляющий после себя лишь грязь и обломки. А то, что я чувствовала сейчас к этому изрубленному мужу, было глубоким и тихим, как подземная река. Рядом с ним мне не хотелось скалить зубы. Мне хотелось просто быть. Почти такой же, какой я была до того страшного дня, когда потеряла семью. Вольгаст гостил у нас несколько дней, и каждый вечер он находил меня. Мы говорили о лесе, о зиме, о том, как трудно поднимать постройки на стылой земле. Обычные слова, за которыми крылось нечто куда большее. А потом пришла пора урманам и белозерцам спускать корабли на воду. Впереди были жестокие осенние штормы. Я стояла у поварни, глядя, как грузят припасы. Вольгаст подошел попрощаться. — Мы уйдем сейчас, — сказал он, глядя на меня сверху вниз. — Но по осени, когда лед еще не встанет, я вернусь. Проведать, как Славомир выздоравливает. Я скрестила руки на груди, пытаясь унять странную дрожь. — А мне-то зачем ты это говоришь, воевода? Славомиру и скажи. Вольгаст вдруг улыбнулся — своей скупой, кривоватой улыбкой, от которой шрамы на его щеке собрались в складки. — А затем, Забава, что я хочу, чтобы меня здесь ждали не только побратимы. Он развернулся и пошел к сходням. А я осталась стоять, чувствуя, как щеки обжигает нестерпимый жар. Я, Забава, лесная колючка, не красневшая с двенадцати лет, стояла посреди двора и пылала, как маков цвет. (Зима) Я сидела на берегу и смотрела, как грузились суда. Ко мне подошёл Хаук. — Винтэр Желан-доттир, — сказал он. И кашлянул. — Мы весной поедем назад в нашу страну. И я буду богаче теперешнего, если только меня не убьют за зиму финны. Я спокойно кивнула. Ничто во мне не затрепетало в ответ. Развязав ремешок, я достала подаренную им деревянную свирель. — Сыграй что-нибудь на прощание. Он усмехнулся с горечью: — Так я и знал, что ты со мной не поедешь! Поднёс ко рту свирель и заиграл. Песнь была тоскливой, зовущей. О синем море и дальних берегах. О деве, бегущей на зов. Но я не закрывала глаз. Я смотрела поверх его плеча, туда, где у дальних мостков стоял воевода Мстивой в своей чермной рубахе. Ветер трепал его светлые волосы. И я знала: никакая песня мира не заставит меня отвернуться от этого берега. Хаук отнял свирель от губ. В синих глазах блеснула былая, наглая искра. — Помнишь, я говорил, что мне только свистнуть — и ты прибежишь? — с вызовом спросил он. Раньше меня бы опалило стыдом или яростью. Но сейчас я смотрела на него ровно и холодно. — Ты хороший воин, Хаук, — спокойно ответила я, забирая у него из рук свирель. — И шутить умеешь складно. Да только не все синеглазые сказки стоят того, чтобы в них верить. Свисти кому другому. А я уже нашла свой берег. Хаук осекся. Насмешка сползла с его лица, уступив место внезапному, горькому пониманию. Он бросил взгляд на Мстивоя, потом снова на меня. Тяжело вздохнул. — Прощай, валькирия. Пусть твой хёвдинг знает, какое сокровище ему досталось. Он повернулся и пошел к кораблю. А я спрятала свирель за пояс. Сказка кончилась. — Вот этой зарёванной я должен буду служить, — донеслось недовольное бормотание Твердяты, моего нового отрока. Он даже не озаботился стереть досаду с лица, когда я оглянулась. Я подошла к нему. — Тебе не любо служить девке, Твердята? — спросила я тихо, но так, что он поежился. — Негоже мужу бабьи подолы стеречь… — буркнул он, отводя глаза. Я шагнула к нему вплотную. — Слушай меня, ососок, — мой голос звенел, как натянутая тетива. — Ты думаешь, мужская честь в том, чтобы кулаками махать да над девками насмехаться? Я на этом самом корабле датское копье приняла, чтобы вождя заслонить. Я кровью этот пояс умыла. Если ты ищешь забавы — иди к Голубе, она тебе бусы покажет. А если хочешь стать кметем — будешь носить мое копье, пока сам не заслужишь право пролить кровь за дружину. Понял меня? Твердята побледнел. Вся его спесь разом слетела. Он посмотрел на мои глаза, в которых не было ни слез, ни девичьей слабости, потом на боевой нож у моего пояса. — Понял, Зима Желановна, — выдохнул он, низко склоняя голову. — Не прогоняй. Я отвернулась. Внутри меня зрела железная решимость. Хаук ушел. Славомир был жив, но он был мне лишь старшим братом. Теперь оставалось только одно. Я развернулась и пошла к клети, где лежал Славомир. Я знала, что Мстивой сейчас там — он зашел проведать брата перед тем, как гости отчалят. Я взбежала по ступеням и столкнулась с воеводой прямо в дверях. Мстивой резко остановился. Он выглядел изможденным, тени под его глазами казались черными провалами. Он посмотрел на меня своим тяжелым, усталым взглядом и попытался обойти. — Дай пройти, — глухо бросил он. Но я не сдвинулась с места. Я загородила ему дорогу. — Я не уйду, — сказала я, и голос мой задрожал, но не от страха, а от той правды, что рвалась наружу. Мстивой нахмурился. — Чего тебе еще, Зима? Датчане отплывают. Иди, прощайся. — Я уже попрощалась! — выкрикнула я. Шагнула к нему вплотную, заставляя его отступить на полшага назад, в полумрак клети. — Я всё знаю, воевода. Про ту ночь в неметоне. Про то, что ты сказал у черного озера! Я знаю, что ты говорил обо мне! Его лицо мгновенно превратилось в каменную маску. Скулы побелели. — Девка глупая… — прохрипел он, отворачиваясь. — Уйди. — Не уйду! — слезы всё-таки брызнули из моих глаз, но я не стала их утирать. — Теперь не уйду, даже если ты меня погонишь! Ты можешь сколько угодно хоронить себя на пепелище, но я живая! И я буду здесь! Он дернулся, словно от удара, и открыл рот, чтобы прикрикнуть на меня. Но я не дала ему сказать. Я шагнула вперед и порывисто, изо всех сил обняла его поперек пояса. Прижалась лицом к его жесткой, пахнущей дымом и сталью груди. Мстивой замер. Он окаменел. Я чувствовала, как бешено колотится его сердце под чермной рубахой. Мне было страшно — еще недавно он был для меня только грозным вождем, карающим небесным судией. Но Забава была права: под этой броней билось сердце живого, израненного человека. Его руки, тяжелые, покрытые шрамами, дернулись. Он хотел оттолкнуть меня. Но вместо этого они медленно, словно против его собственной воли, опустились на мою спину. Одна ладонь легла на мои волосы, вторая сжала мое плечо. Он прижал меня к себе с такой отчаянной, невыносимой силой, что мне стало трудно дышать. И в этой тесной, пропахшей травами клети, под тихое дыхание спящего Славомира, Мстящий Воин наконец сдался. Он опустил голову, уткнувшись лицом в мою макушку, и я услышала его прерывистый, хриплый вздох, похожий на стон человека, которому после долгих лет пыток наконец позволили выпить глоток чистой воды