Глава 6. Сейф завершён

     Подпись я поставил в офисе с окнами на парковку.      Не небоскрёб, не мраморный зал — обычное здание окружного управления, где пахло бумагой, дешёвым освежителем воздуха и усталостью людей, которые по двадцать лет ставят штампы. Женщина за столом поправила очки, проверила мои документы и перевела взгляд на экран.      — Арториас Блад, — произнесла она, медленно сверяя буквы. — Передача прав зарегистрирована. Земельный участок, объект добычи, вспомогательные строения.      Она развернула ко мне папку с последней страницей.      — Подпись здесь.      Я взял ручку, ощутил её вес — слишком лёгкая, пластиковая, — и аккуратно вывел имя. Почерк был ровным, без лишней демонстрации уверенности. Я не торопился, хотя мог бы закончить за долю секунды.      Печать ударила по бумаге с глухим звуком.      — Поздравляю, — сказала она, уже переключаясь к следующему делу.      Я поблагодарил, сложил документы в портфель и вышел на парковку, где солнце отражалось от капотов машин так ярко, что обычный человек бы прищурился. Я не прищурился.      Теперь шахта была не просто местом. Она была активом. Строкой в реестре. Моей.

***

     Внизу, под слоем породы и забытого оборудования, бетон уже давно схватился окончательно.      Я спустился в центральную штольню, выключил фонарь и позволил глазам перейти на другое зрение. Стены раскрывались слоями, как если бы кто-то снял с них кожу: металл балок, армированная плита, плотный массив породы вокруг.      Работа шла не одним рывком, а днями и ночами, партиями материалов, которые исчезали из разных точек мира почти незаметно. Стальные балки я укладывал крест-накрест на дно укреплённой камеры, сваривая их в единый каркас. Не просто сетка — решётка, рассчитанная на вес, который обычный инженер назвал бы избыточным.      Поверх металла легли тонны свинца.      Я плавил его тепловым лучом осторожно, не превращая в кипящую массу, а давая течь медленно, чтобы он заполнял каждую щель, каждую микроскопическую неровность. Расплавленный металл светился тускло, тяжело, как густая ртуть, и, остывая, становился монолитным слоем без зазоров.      Когда первый слой застыл, я начал укладывать криптонит.      Камни размером в один-два килограмма ложились аккуратно, как странная мозаика. Между ними не оставалось пространства — я подгонял их, чуть подплавляя свинцовые прокладки, чтобы минерал не касался металла напрямую. Даже через изоляцию я ощущал лёгкое давление — не боль, не слабость, а напоминание о том, что внутри этой конструкции лежит единственное вещество на планете, способное превратить меня в обычного человека.      Я работал без спешки. Слой криптонита завершился — и сверху лёг новый свинец. Толстые плиты, затем снова расплав, снова заполнение пустот. Я проверял каждый сантиметр рентгеном, убеждаясь, что нет ни одного кармана, где минерал соприкасается с внешним миром.      Дальше — балки. Новый каркас вокруг уже закрытого ядра. Сварка шла быстро, искры гасли в пыльном воздухе штольни, не успевая коснуться пола. Ещё один слой свинца поверх балок. Потом ещё.      В итоге внутри камеры вырос куб — слоёный, тяжёлый, без единой видимой грани. Высотой с трёхэтажный дом, утопленный в землю, как фундамент реактора, но без табличек и охраны.      Я обошёл его кругом, проверяя плотность породы вокруг. Давление распределялось равномерно. Ни одна трещина не вела к поверхности напрямую. Водоносный слой, который я просчитывал раньше, оставался в стороне.      Оставалось закрыть доступ.      Я начал заваливать штольню породой — не хаотично, а слоями. Камни с высоким содержанием свинца ложились первыми. Затем обычная порода, перемешанная так, чтобы внешне всё выглядело как естественный обвал. Я не запечатывал шахту наглухо — это привлекло бы внимание. Вход оставался формально доступным, но опасным: треснувшие балки, обвалившиеся участки, таблички с предупреждениями об угрозе радиации и нестабильности.      Я закрепил на стене одну из таких табличек сам, слегка перекосив её — чтобы выглядело правдоподобно.      Отступив на несколько метров, я просканировал всё ещё раз. Куб внизу лежал в центре каменного массива, окружённый металлом и свинцом, отрезанный от поверхности так, что даже если кто-то решит искать — ему придётся вскрывать десятки метров укреплённой породы.      Я поднялся вверх по стволу шахты и вышел на поверхность.      Вечер в Миссури был тёплым, воздух пах сухой травой и пылью. Заброшенные строения стояли, как и раньше, — неприметные, никому не нужные.      Я остановился на краю участка и посмотрел вниз — не глазами, а внутренним зрением, сквозь землю, сквозь металл, сквозь слои свинца.      Зелёное ядро не светилось наружу. Оно было заперто.      — Если кто-то найдёт это, — произнёс я тихо, почти лениво, — я узнаю раньше.      Не потому что там стояли датчики. Не потому что была сигнализация. А потому что масштаб работ, необходимый для извлечения такого куба, невозможно скрыть от меня — ни по вибрации, ни по теплу, ни по изменению давления породы.      Я задержался ещё на секунду, прислушиваясь к земле. Она молчала спокойно.      Главная слабость больше не лежала в пещерах, не висела на шее девочки, не пылилась на складе в бетонной плите.      Она была изолирована.      Не уничтожена — это было бы самоуверенно. Но спрятана так глубоко и так тщательно, что теперь путь к ней проходил через слои металла, камня и времени.      Я поднялся в воздух без рывка, позволив гравитации отпустить меня.      Шахта внизу выглядела всё такой же заброшенной.