Глава 7. Наблюдение

      Метрополис сверху напоминал печатную плату: светящиеся линии дорог, тёплые узлы зданий, тёмные промежутки парков и крыш. Я зависал выше облаков и спускался ниже, меняя высоту так, чтобы ритм города не терялся в общем шуме. Здесь люди не спали так глубоко, как в Смолвиле. Здесь ночь была просто сменой декораций.      Башня LuthorCorp не стремилась в небо так агрессивно, как соседние небоскрёбы. Она стояла уверенно, будто знала, что высота — это не сантиметры, а влияние. Стекло отражало город, но внутри всегда горел свет — даже поздно вечером.      Я не входил внутрь. Мне не нужно было.      Кабинет Лекса находился на верхнем уровне. Я видел его сквозь стекло, сквозь стены, сквозь сталь. Он стоял у окна, спиной к столу, и смотрел вниз, будто город был шахматной доской, а он прикидывал следующий ход.      Он изменился за последние полгода.      Раньше в его движениях было больше нервной энергии — слишком быстрые шаги, слишком резкие повороты головы. Теперь он двигался медленнее, экономнее, как человек, который понял, что спешка — признак неопытности.      На столе лежали папки с отчётами. Несколько открытых — по биотехнологическому подразделению, по оборонным контрактам. Я видел цифры, видел графики, видел, где он уже пытается пробить потолок, который выстроил его отец.      Отношения с Лайонелом не требовали подслушивания, чтобы их понять. Достаточно было наблюдать, как меняется выражение лица Лекса, когда на экране появлялось имя «L. Luthor».      Сегодня звонок длился меньше трёх минут.      — Я не нуждаюсь в вашем одобрении, — произнёс Лекс, стоя у стола, одной рукой опираясь на его край.      Голос был спокойным, но пальцы побелели.      Пауза.      Он выпрямился.      — Я не прошу у вас разрешения, — добавил он тише.      Секунда — и экран погас.      Он не бросил телефон. Не ударил кулаком по столу. Он просто положил устройство на поверхность чуть точнее, чем требовалось, будто выравнивал его по невидимой линии.      Потом подошёл к бару, налил виски — немного, на два пальца. Лёд не добавил.      Сел в кресло и посмотрел в пустоту перед собой.      Я видел это выражение раньше — не на его лице, на других. Люди, которые выросли в тени чужой воли, часто смотрят в пространство так, будто там висит вопрос, на который им не позволили ответить.      Он не был сломлен. В нём не было жалости к себе. Было другое — упрямое желание доказать, что он больше, чем фамилия.      Я спустился ниже, к уровню соседнего здания, и позволил себе рассмотреть его внимательнее.      Интеллект у него не вызывал сомнений. Он не просто читал отчёты — он видел связи. Я наблюдал, как он, просматривая проект, отодвигает один документ, подтягивает другой, меняет порядок рассмотрения, потому что заметил несостыковку, которую пропустили трое аналитиков.      Он умел слушать. На совещаниях, где сидели мужчины в дорогих костюмах, он почти не перебивал. Он позволял им говорить, иногда даже дольше, чем стоило, а потом задавал один вопрос, который смещал акцент.      Амбиции в нём были не вспышкой, а постоянным напряжением. Он не хотел просто управлять компанией — он хотел изменить правила, по которым играют такие компании. И при этом — да, он хотел, чтобы его имя произносили иначе, чем имя отца.      Одиночество было заметнее всего вечером.      Когда сотрудники уходили, когда секретарь выключала свет в приёмной, он оставался в кабинете дольше, чем требовала работа. Не потому что не справлялся. Потому что возвращаться домой означало оказаться в пространстве, где нет противников, а значит — нет борьбы.      Иногда он открывал старые фотографии — не семейные, а те, где мы стояли вместе в Смолвиле. Он задерживал взгляд на них не как сентиментальный подросток, а как человек, который пытается понять, в какой момент доверие стало неудобным.      Я знал этот момент.      Я его создал. И Кларк.      Почти год мы не общались. Кларк геройствовал. А я отстранился, позволил дистанции вырасти, потому что мне нужно было завершить свои дела — шахта, деньги, документы. Он воспринял это как предательство или, хуже, как снисходительность.      Он не простил.      И это хорошо.      Человек, который легко прощает, легко предаёт.      Я опустился на крышу соседнего здания и сел на край, свесив ноги. Ветер трепал рубашку.      Внизу Лекс снова встал у окна.      Он смотрел на город так, будто примерял его к себе. Не с любовью — с расчётом. Не как владелец — как архитектор будущего.      Я усмехнулся едва заметно.      Ему нужно было пространство.      Мне нужен был оператор.      Я мог бы продолжать наблюдать ещё месяцы, выстраивая профиль до мельчайших деталей. Но в этом не было необходимости. Основные параметры были ясны: интеллект — высокий; амбиции — устойчивые; травма — управляемая; мораль — гибкая, но не хаотичная.      Он не святой. И не психопат.      Он боится быть вторым.     Я поднялся на ноги.      Решение пришло без внутренней борьбы. Я давно к нему шёл.      Пора говорить.