2. Ревность

Горташ моргал спокойно и ритмично, стоял ровно и уверенно, доказывая каждой частичкой своего тела, что не лгал. Он предлагал союз и действительно хотел выполнить все его условия, и поделиться властью с Тёмным Соблазном. Даже эта лёгкая, почти насмешливая улыбка делала его ещё убедительнее. Император ненавидел эту улыбку ещё тогда, когда у него были причины куда проще нынешних: пленение, допросы, руки, державшие его как трофей. Этого уже было достаточно, чтобы имя Энвера Горташа вызывало в нём холодное, аккуратное отвращение. Но теперь к нему примешивалось что-то новое, не менее сильное и злобное, и слишком, слишком нелепое. Темный Соблазн стояла напротив герцога с тем неподвижным выражением лица, которое он успел изучить слишком хорошо. Со стороны почти расслабленность, а на деле хищная сосредоточенность. Он видел эту собранность, которая оборачивалась смертью и болью других людей, и почти ждал увидеть Горташа с разорванным горлом. Император почувствовал как напряглись его щупальца, и привычная гладкость ментального слоя дала трещину, прежде чем полностью подавил импульс насилия. Наблюдая за разговором сквозь призму, он позволил мысли выскользнуть из разума по их связи с ней. — Я не чувствую тут подвоха. Союз мог бы быть нам полезен. А если и не будет…договор можно и нарушить. Он был иллитидом, квинтэссенцией разума, и уж точно не позволит своим эмоциями возобладать над логикой. А потом Горташ сказал это. — Моя любимая убийца. Император почувствовал, как внутри него что-то резко, почти болезненно напряглось. Это было не похоже на обычный расчёт угрозы, и не похоже на раздражение из-за чьей-то неосмотрительности. Это даже не было похоже на ненависть — боги ему свидетели, он перестал ненавидеть уже слишком давно. Но это было, это невыносимо яркое желание вскрыть ему горло. Медленно. С интересом наблюдая, как эта улыбка наконец исчезнет и эти глаза закроются навсегда, перестав смотреть на Тёмный Соблазн, словно имел на это право, как будто претендовал на их общее прошлое. Император заставил себя мыслить ясно, как будто его щупальца не трепетали на невидимом ветру, пытаясь задушить далекого врага, а внутри не нарастал рокот силы, требующий просто отпустить себя. Но правда, раздражавшая куда сильнее, заключалась в другом: ему было невыносимо слышать, как этот человек произносит о ней что-то столь интимное, словно смеет считать её своей. Мысль была настолько нелепой, что он почти желал, чтобы это было наваждением. Но оно не было, и название чувства само всплыло в памяти. Ревность. Ревность? Какое примитивное, животное слово. Какой унизительно человеческий механизм. Он не ревновал. Он оценивал риски. Охранял ресурс. Защищал союз, необходимый для выживания. И всё же, когда Горташ снова посмотрел на Темный Соблазн с этим слишком личным весельем, Императору захотелось войти в его разум и оставить там один-единственный, выжженный до кости инстинкт: страх. Темный Соблазн, будто почувствовав отголосок его мысли, чуть повернула голову. На мгновение — почти незаметно — её взгляд скользнул в сторону, туда, где он наблюдал через их связь. И в этом взгляде не было ни растерянности, ни кокетства, ни старой привязанности. Только усталость. И что-то ещё — знакомое, тёмное, предназначенное только ему. Император замер. И выдохнул, расслабив щупальца силой воли. Сейчас было не место и не время так яростно пылать жаждой крови.