3. Любовь и ненависть

Письмо было смято сильнее, чем следовало бы. Ансур знал это. Слышал, как шуршит бумага под когтями человеческой формы, как трещат волокна, будто даже мёртвые строки не выдерживают силы его ярости. Но разжать пальцы не мог. Он прочёл его уже много раз. Достаточно, чтобы помнить каждую строчку. Достаточно, чтобы ненавидеть себя за то, что всё равно возвращается к нему, как к ножу в ещё не затянувшейся ране. Ты — лучшее, что когда-либо случалось со мной, Ансур. Мир был бы гораздо проще, напиши Балдуран что-нибудь жестокое. Что-нибудь холодное. Что-нибудь окончательное. … Исчезни… …Оставь меня… …Меня больше нет… Но нет. Балдуран — или скорее существо, носившее его память, его голос, его интонации — выбрал худшее из возможного: нежность. Он помнил Ял Тенгри. Помнил Великий Шпиль. Помнил, как Ансур не улетел, хотя мог. Помнил их общую лихорадку, солёный ветер, безумный смех на палубе, когда шторм едва не расколол корабль надвое. Помнил. Вот только памяти оказалось недостаточно, чтобы остаться тем, кого Ансур любил. — Лжец, — прошептал он в пустоту. Но даже это слово не принесло облегчения. Потому что ложь заключалась не в строках. Не в признании, что лекарства нет. Не в просьбе прекратить поиски. Самой страшной была последняя фраза. Я всегда буду твоим Балдураном. Ансур закрыл глаза. Нет. Нет, не будет. И в этом заключалась вся чудовищность. Перед ним был не безмозглый паразит, не пустая оболочка, не грубая пародия на друга. Перед ним было существо, которое говорило его голосом почти без ошибки. Которое помнило всё, что должно было принадлежать только им двоим. Которое даже сейчас, после всего, пыталось защитить его от боли. И именно поэтому Ансур не мог это принять. Если бы Балдуран исчез бесследно, оплакать его было бы проще. Но как оплакивать того, кто стоит перед тобой, смотрит знакомым взглядом — и при этом уже мыслит так, как человек мыслить не может? Как отпустить того, кто всё ещё помнит, что ты любил его? Как поверить словам «я в порядке, более чем в порядке», если слышишь в них уже не смелость друга, а спокойное, бесчеловечное принятие собственной утраты? Ансур любил Балдурана слишком долго, слишком преданно, слишком глубоко, чтобы смириться с подобной подменой. А потому любовь постепенно перерождалась во что-то иное — как переродился и сам Балдуран. Не потому, что исчезла. Совсем, совсем наоборот. Она осталась, и оттого стала невыносимой. Он перечитал строку ещё раз. Будь свободен, Ансур. Лети. Свободен. Ансур издал короткий, почти болезненный смешок. Свобода. Какая нелепость. Свободными бывают те, у кого есть что покинуть. А он всё ещё видел Балдурана в изгибе этих букв, в памяти этих слов, в отчаянной попытке быть милосердным даже теперь. И потому ненавидел. Не Балдурана. По-крайней мере не до конца. Ненавидел существо, которое осмелилось сохранить его голос. Ненавидел судьбу, отнявшую у него друга и оставившую взамен кого-то слишком похожего, чтобы сердце согласилось поверить в смерть. Ненавидел себя за то, что даже теперь, с письмом в руках, часть его всё ещё хотела ответить. Он медленно сложил бумагу. — Ты не мой Балдуран, — произнёс он хрипло. Его рука соскользнула на пояс, сжимая меч почти до треска. Он должен сделать то, что должен, даже если это убьет что-то внутри него самого.