4. Боязнь привязанности

Когда он впервые увидел её, она была вся в крови. Не в пылу красивой, героической крови битвы, а в липкой, отвратительной, слишком личной. Она лежала на земле, задыхаясь, и всё же продолжала душить мучителя собственными кишками с такой слепой, яростной решимостью, будто одного желания убить было достаточно, чтобы удержаться в живых. Император тогда заинтересовался. Не ею самой — пока нет, до этого было еще далеко. Скорее её полезностью. Её упорством. Тем редким, почти уродливым сочетанием жестокости и воли, которое делает существо опасным для мира и полезным для плана. Ему нужна была свобода — ей тоже. Этого было достаточно и привязанность в план не входила. Он давно усвоил цену подобных ошибок. Ансур любил Балдурана так сильно, что не смог принять того, кем Балдуран стал. Стеллмейн пыталась смотреть на него как на равного — до тех пор, пока правда не перекосила все весы между ними окончательно. Люди и драконы одинаково охотно произносят слова о преданности, пока не сталкиваются с тем, что их преданность действительно должна выдержать. Поэтому с Темным Соблазном он был осторожен. Честен ровно настолько, насколько это не разрушало ход событий. Близок ровно настолько, насколько требовало выживание. Так он убеждал себя. Он убеждал себя, что это просто расчет. Но расчет не предполагал, что он будет замирать, когда она смеется — редко, хрипло, словно смех был зазубренным клинком. В эти моменты внутри что-то сдвигалось, царапая его холодную ясность. Он ловил себя на том, что просто ждет её. Не ради новостей о камнях Нетерила, не ради отчетов. А ради того, как она смотрит — без этого липкого страха, который он привык видеть в глазах смертных. План трещал по швам, но не там, где он ждал удара. Император понимал это задолго до того, как был готов назвать происходящее. И потому, когда настал момент выбора — стать иллитидом или нет, — он впервые почувствовал не раздражение от чужой нерешительности, а страх. Не за успех дела. Не за собственную безопасность. За неё. Если она согласится, то выживет — но станет иной. Если откажется, то, возможно, обречёт их обоих. Если выберет путь, отличный от того, который он считал разумным, сможет ли он смотреть, как она платит за это телом, разумом, душой? Пугающая мысль. Ещё более пугающим было другое: он уже знал ответ. Не сможет. Император стоял в тишине Астральной Призмы и впервые с холодной ясностью понял, что совершил ту же ошибку, что и все существа до него. Позволил кому-то стать значимым. План был безупречен, свобода была на расстоянии вытянутой руки, но всё это внезапно обесценилось перед одной-единственной возможностью больше никогда не услышать её издевательское: «Никогда такого не было, и вот опять»