Часть 38

Глава 38 Дипломатия Немного посидев у общего костра, я погрузился в гул голосов, ставший фоном для этого великого сбора. Здесь, под сводами пещеры, осуществлялся не просто обмен вещами, но великий обмен знаниями. Разговоры охотников и старейшин текли неторопливо. Эти посиделки обещали продолжаться ещё долго: одни группы охотников и целые семьи союзных племен только приходили, обменивая накопленные излишки, другие — уходили обратно на охоту. И так будет до тех пор, пока в этом каменном зале не побывают все, кому есть что сказать или поменять. Основной темой, конечно, была охота. Мужчины в деталях обсуждали каждый загон, спорили, как лучше подобраться к бизону или овцебыку, и чьи руки метают копья точнее. Но за этим бахвальством скрывалась жесткая разведка: каждый пришедший приносил крупицу знаний о том, где стада прижались к скалам, спасаясь от ветра, а где лед на реках уже держит вес зверя. Тема «как кому-то вламили» тоже всплывала постоянно. Охотники с азартом пересказывали стычки с чужаками, посягнувшими на территорию союза, и вспоминали достижения предков, укрепляя в молодых осознание нашей силы. Не обходили стороной и женщин — обсуждали их умение вести хозяйство и новую одежду из мягкого подшёрстка, популярность которой я неуклонно расширял. Эти разговоры были социальным клеем: здесь, в предгорьях на территории «медных топоров», ковалась иерархия. Топоры были тут хозяевами, и обмен информацией с ними ценился дороже мяса. Мы узнавали от них, что происходит южнее, не собираются ли племена лесов пойти войной и как ведут себя «дикие» на границах гор. Медные топоры, в свою очередь, жадно впитывали новости о ситуации в степи: где были столкновения и как обстоят дела с дичью на равнинах. Если им самим не хватало провианта или шкур, они выменивали их у тех, у кого сейчас был избыток. Мои соплеменники были по-своему прагматичны, но гениями планирования не являлись — я понял это ещё прошлой зимой. Поэтому мне пришлось приложить немало усилий, чтобы скрыть точное количество нашего провианта. Стоило «гениям» узнать, как много у нас еды, им бы тут же пришла мысль обменять её на что-нибудь «очень нужное». Большинство банально не знало истинных масштабов запасов — от греха подальше. С теми же, кто был способен сложить в своей голове количество мешков и понять, что еды больше, чем требуется на месяц, приходилось проводить беседы о недопустимости разбазаривания общественной собственности. Иногда эти беседы подкреплялись группой поддержки и мордобоем. Им было сложно принять мысль, что еда, которую они несли сами, не может быть просто так обменена. С войлоком было проще — там шерсть изначально воспринималась как общий продукт для обмена. Мы сидели и слушали старейшин. Все понимали: если охотники не будут сменять друг друга в рейдах, даже горы нашего пеммикана исчезнут за месяц. Пещеры не были местом для ленивого сна; это был огромный логистический центр, где женщины и дети находились в безопасности, пока мужчины обеспечивали приток свежего мяса. А снаружи зима уже окончательно поглотила мир. Я слушал рассказы о том, что солнце больше не выходит из-за края земли, и о северном сиянии — знаке духов. Воздух в предгорьях стал сухим, а мороз за порогом стоял лютый. Но глядя на то, как слаженно идет обмен и как уверенно ведут себя люди под защитой каменных сводов, я понимал, в чем секрет нашей многочисленности. Всё банально: нам есть где спрятать детей от лютых морозов и опасностей зимы. Тем же, кто оставался кочевать в открытой степи, приходилось очень плохо — зима забирала многих. Несмотря на то что я уже достиг того возраста, когда мне полагалось наравне со всеми месить снег в поисках добычи, перспектива морозить задницу меня совершенно не прельщала. Все в племени знали: охотник я приличный. С моей копьеметалкой я показывал такую эффективность, что даже старые волки признавали — бью я метко и больно. Глядя на меня, молодежь тоже начала потихоньку осваивать этот инструмент, понимая, что рычаг дает фору обычному копью. Конечно, я мог бы официально заявить, что моя ценность как лекаря, варга или управленца в десятки раз выше, чем от еще одного копья в цепи. И это было бы чистой правдой. Вряд ли у кого-то сейчас хватило бы смелости оспорить это или бросить мне в лицо упрек. Но зачем врать самому себе? Мне просто не хотелось выходить из теплой пещеры, в ледяную сухую мглу предгорий. Ну его нафиг. Вместо того чтобы бегать по сугробам, я решил поработать головой — во всех смыслах. За лето я разработал простую, но эффективную систему условных знаков — обычных черточек и символов. Ничего лишнего: обозначение вида животного, его количество (один, группа или целое стадо), метки «враг» или «друг», знаки опасности, сбора и направления движения. Летом я обучил этому самых сообразительных охотников из разных групп, а сейчас, в пещерах, приобщил к процессу свою расширенную «группу поддержки». Теперь моя разведка вышла на новый уровень. Дело происходило так: я входил в транс и взмывал в небо в теле орла. Обнаружив дичь или угрозу, я подлетал к нужной группе охотников, кружил над ними, привлекая внимание. Они уже знали, что делать: быстро утаптывали , создавая ровное «полотно». Я снижался и когтем рисовал нужные знаки прямо поверхности. Кратко, четко, понятно. Затем я летел дальше, к следующей группе. Это было в разы эффективнее, чем если бы я сам топал в составе отряда. В состоянии подключения мое тело — всё равно беспомощный «овощ», который нужно охранять, а так я превращался в глаза и мозг всего племени одновременно. Пока другие охотники тратили силы на преодоление ветра, я, сидя в тепле, руководил их движениями, превращая хаотичный поиск еды в слаженную операцию. Пусть они машут копьями, а я буду чертить свою историю. Хе-хе. Этот год ознаменовался важным событием плановым обменом меди на олово. Все прошло в штатном режиме: на заранее оговоренном перевале встретились две стороны, и сделка состоялась без лишнего шума. Однако для меня это было не просто торговое мероприятие, а возможность провести глубокую разведку, не вставая с мягких шкур. Пока на перевале шел обмен, я парил в небесах. Сначала мой взор был прикован к «медным топорам», но затем я переключился на тех, кто принес олово — таинственных Теннов. Проследив за их отрядом, я наконец узнал, где они живут. Их дом — огромная, надежно укрытая горная долина. С высоты птичьего полета было сразу видно, что Тенны живут основательно и зажиточно. В отличие от нашего кочевого уклада, они явно предпочитали оседлость: в долине виднелось множество стационарных стоянок с капитальными, добротно сделанными юртами. Численность их народа впечатляла — такая долина могла прокормить приличное количество людей, а ее естественная защищенность делала их крепость почти неприступной. Пользуясь своим возросшим статусом, я развернул бурную дипломатическую деятельность. Теперь мне были открыты входы в те круги, куда раньше путь был заказан. Я часами просиживал с мастерами-литейщиками, вникая в тайны пропорций меди и олова, наблюдал за работой гончаров и вел неспешные беседы с вождями союзных племен. Каждая такая беседа была кирпичиком в фундамент моего понимания этого мира. Особый интерес у меня вызвал слух об одном охотнике из лесных кланов, который был тесно связан с общиной углежогов. Говорили, что он бьет зверя из лука. Для этого времени и места лук был редкостью — сложной в изготовлении и капризной штукой. У меня были кое-какие теоретические и практические знания о нем, но практиковать «самопальное» производство самому не хотелось — слишком много тонкостей с подбором древесины, просушкой и сухожилиями. Проще было договориться с профессионалом. Этого охотника звали Торн. Он приехал в пещеры к середине зимы, когда пушнина становится самой густой и дорогой. Пришлось выждать время, чтобы подойти к нему, когда он закончил дела с обменом. Мы встретились у бокового костра в пещере для обменов, подальше от основного шума. Торн выглядел жилистым, с глазами стрелка — человека, привыкшего постоянно целиться. Его лук, обмотанный тонкими полосками кожи, лежал рядом на шкуре. — Говорят, ты бьешь белку в глаз, чтобы не испортить шкурку, — начал я, присаживаясь рядом и протягивая ему кусок отборного пеммикана с ягодами. Это угощение потихоньку становилось очень популярным среди гостей. Торн хмуро взглянул на меня, но угощение принял. — Языки у людей длиннее, чем полет моей стрелы, — буркнул он. — Что ты хочешь, Златоуст, от меня, простого охотника? — Мне не нужен просто охотник, Торн. Мне нужен тот, кто понимает душу дерева. Твой лук — это не просто палка с жилой. Я знаю, на что он способен: стрела летит дальше и быстрее копья. Я хочу такой же инструмент. Торн усмехнулся, погладив костяную накладку на луке: — Сделать лук — это не мясо завялить. Нужно дерево, которое долго слушало ветер в тени скал, нужны сухожилия старого оленя, сваренный рыбий клей... И время. У тебя есть время ждать, пока дерево «уснет» в правильном изгибе? — У меня есть то, чего нет у тебя, — я понизил голос. — У меня есть лучший войлок, который греет в любые морозы, и я знаю, где сейчас бродят стада. Ты дашь мне свое мастерство и сделаешь для меня два лука — один по моей руке, другой запасной. А я сделаю так, что ты всегда будешь знать, где крупная дичь, и дам тебе теплую одежду. Твои мешки всегда будут полны мяса. Кроме того... я могу подсказать пару идей, как сделать стрелу стабильнее в полете. Охотник замер. Его заинтересовали мои слова о «стабильности». Самопальные стрелы обычно все разные, но я знал, как сделать их одинаковыми. — Черточки на снегу... — задумчиво произнес Торн. — Ты видишь мир сверху, как птица. Слышал, ты ведешь охотников, и они не возвращаются без добычи. Хорошо. Я дам тебе пару наставлений, когда буду приходить для обмена. Но есть одно «но». Он посмотрел на свое оружие и покачал головой. — Я сам не умею делать такие луки. У нас в лесном клане есть старый мастер, чьи руки помнят изгиб каждого дерева. Только он может создать стоящую вещь. Я передам ему твой заказ и то, что ты пообещал. На изготовление уйдет время — дерево должно привыкнуть к форме. Думаю, луки будут готовы месяца через два, когда я снова приду к пещерам. — Договорились, — кивнул я. — Два месяца.