Часть 49

Глава 49 Оправдания Когда спустился с уступа и пошел сквозь толпу, закипел гул голосов. Это был тяжелый ропот сотен людей, который нарастал, словно камнепад в горах. Люди расступались, давая дорогу, но в их взглядах уже не было простого любопытства. Свободолюбивые охотники, привыкшие ценить человека по его делам и пользе рода, чувствовали, что их обманули. Прямо на их глазах того, кто сделал зиму теплее, а животы полнее, выставляли за порог под соусом «заботы о мире». За недолгое время удалось заслужить серьезную репутацию. Кто-то знал Златоуста как искусного целителя — и хотя группа лекарей в пещере во многом сформировалась сама собой, люди связывали этот успех именно с ним. В среде женщин и матерей он прослыл справедливым судьей, способным рассудить спор так, чтобы это несло пользу и было честным. Эта многогранная репутация теперь работала на него: негодование людей смешивалось с глубокой личной симпатией. — Добровольно? — донесся до слуха резкий шепот старого охотника из племени Медведей. — Слыхали? Говорит «добровольно»... Хрольф прижал его, как молодого волка к скале. Да у него и выхода не было. Вышвыривают парня. — И за что? — отозвалась женщина, кутаясь в войлочный плащ, свалянный по новой технологии. — За то, что мы теперь не дрожим от холода? За то, что мои дети стали есть постоянно, а не гнуть спины перед каждым старейшиной? Громовой Кулак совсем ослеп от власти. Забыли они, как в прошлом году кости грызли. В другом конце толпы спорили молодые парни, те самые, которые иногда участвовали в тренировках. — Если такой человек не нужен Союзу, то зачем нам такой Союз? — горячился один из них, сжимая кулак. — Видели, как он голову склонил? Не от страха он это сделал, а чтобы нас под удар не подставлять. Старики совсем из ума выжили, если думают, что мы будем сидеть в пещерах и ждать, пока они еще кого-нибудь «добровольно» выпроводят. — Тсс, тише ты, — осадил его отец, но сам при этом не сводил хмурого взгляда с пещеры вождей. — Но ты прав, сын, не правы старейшины. Златоуст зовет тех, кто готов трудиться. А здесь скоро только одни заветы предков и останутся на пустой желудок. Это негодование, это глухое чувство несправедливости было именно тем топливом, которое требовалось. Свободолюбие этих людей не позволяло им просто проглотить обиду за достойного человека — сейчас они были и полностью на стороне Златоуста. Для них изгнание того, кто принес пользу общему дому, стало личным оскорблением. Проходя мимо одной из групп старейшин, заметил, как они отводят глаза. Те, кто был в пещере лекарей и хвалил бойцов, теперь стояли перед тяжелым выбором: совету ведь обязательно доложат, как именно они вели себя в тот день. — Моя семья пойдет, — твердо ответил другой голос в толпе. — Не хочу оставаться с теми, кто боится даже собственной тени. Гул не затихал еще долго. Люди не расходились по своим пещерам, они сбивались в кучки, обсуждая услышанное. Процесс был запущен, и обратного пути больше не существовало. Слышались слова поддержки, одобрение действий. Но на душе было неспокойно, и причин для этого хватало. В голове раз за разом прокручивался вопрос: верно ли поступаю? Мог ведь уйти с небольшой группой туда, куда захочу — скажем, на юг. Но кто ждет там, на этом юге? А к этим людям удалось привыкнуть. Да, они жесткие, в некоторых аспектах даже жестокие, но люди из племени искренне считают меня своим родственником. Условия их жизни просто не позволяют быть сентиментальными. Такая уж тут среда обитания: всем не помочь, да что там всем — себе бы в трудные годы помочь. Здесь появились друзья, сторонники и те, кто просто верит каждому слову. Наверное, сейчас можно было бы уйти даже одному — это уже не стало бы смертным приговором, как в самом начале. Но было одно «но». По личным прикидкам, по собранной информации и по тому, что говорят старики, долгая зима наступит через три-пять лет. То, что уже удалось сделать, поможет этим людям, но не слишком значительно. Социальная структура осталась прежней, а любая попытка её пошатнуть здесь, на месте, закончится большой кровью. Старейшины, вожди, мастера-литейщики и в целом клан Топоров слишком хорошо устроились. Идет неравномерный обмен в их пользу: они накапливают еду, кожи и меха просто потому, что у них есть место, куда это сложить, они лучше организованы и вооружены. В итоге всё, что было создано, в результате неэквивалентного обмена достанется им. Если нет людей, готовых отбивать свои интересы, Топоры просто повысят обменный курс на свои товары — вот и всё. Ничего по-настоящему уникального и незаменимого придумано не было, а у них есть бронза и керамика — изделия, которые можно делать, только сидя на месте. Когда наступит долгая зима, эти люди, которые доверились мне, будут умирать с голода. Топоры станут кидать подачки, лишь бы не начался бунт. Сколько их выживет к концу зимы? Пятьдесят или шестьдесят процентов, не больше. Так было раньше. Вот и выходит: пойдут они со мной или останутся здесь — их везде ждет риск. Но со мной у них есть шанс. Надежда. Не нужно считать местных глупцами — многие всё понимают, но сделать с этим ничего не могут. Система подавления и уничтожения инакомыслящих отработана здесь веками. Со мной вышла осечка: никто не ожидал, что ситуация будет разворачиваться так быстро. А когда местная власть поняла, какую опасность представляют эти изменения, они среагировали немедленно. Но было уже поздно для того, чтобы устранить угрозу безболезненно. Недовольных хватало. Было много людей, которые помнили ужас прошлой долгой зимы. Они знали, что, скорее всего, увидят это снова, и понимали: шансов пережить грядущую стужу у них немного. Больше всего рисковали те, кто находился в натянутых отношениях с вождями, слабые охотники и, конечно, дети. Детская смертность здесь была ужасающей: только пять младенцев из десяти доживали до года, а до пяти лет дотягивали лишь трое. В долгие зимы численность племен сокращалась ровно наполовину. У Топоров дела шли лучше — они постоянно росли, постепенно отжимая территории под себя. Жители племен увидели в Златоусте надежду для себя и своих детей. Они почувствовали, что что-то начало меняться. Эти перемены, признанные даже некоторыми старейшинами, долго оставались неоформленными. Многие даже не связывали их напрямую с пришельцем. Но теперь, после решения совета, в головах людей всё сошлось. Внезапно они осознали: их надежду прямо сейчас выгоняют вон. Это касалось не только племени Мамонта. Благодаря грамотным разъяснениям и постоянному общению, смутьяны и недовольные со всего Союза начали консолидироваться. Появилась точка кристаллизации, вокруг которой можно было объединиться — такие люди есть в любом обществе. Здесь же, где охотники являлись главной экономической опорой и стержнем выживания, крайне важным было то, насколько эффективно каждый отдельный человек может добывать еду. Копьеметалка, которую Златоуст стал активно популяризировать, изменила всё. Ее принес человек из мест, где не было такого дефицита дерева, как на этих равнинах. Если бы не удалось организовать производство и поставку качественной древесины, вся идея быстро бы загнулась. Теперь же эффективность охоты выросла в разы, и охотники прекрасно знали, кого за это благодарить. И вот теперь им объявили, что этот человек должен просто уйти. Если бы шум не был поднят заранее, всё бы получилось: неудобного выскочку просто тихо выставили бы за пределы стоянок. Но план вождей дал трещину именно из-за того, что люди успели осознать свою выгоду. Сманить как можно больше людей было стратегической необходимостью: чем больше община, тем выше шансы выжить в долгосрочной перспективе, защититься от хищников и наладить производство на новом месте. Но у этой медали была и обратная сторона — огромное количество проблем. Людей нужно было кормить, а запасы к концу зимы и без того сильно оскуднели. Удастся забрать часть ресурсов у племени Мамонта. Многие пойдут именно оттуда, считая Златоуста своим, и они не собираются уходить с пустыми руками. Однако этого всё равно мало. Есть запас времени — от нескольких недель до месяца, прежде чем условия договора с Хрольфом заставят окончательно покинуть обжитые места. Каждый день этого месяца должен быть потрачен на жесткую, лихорадочную подготовку.