Часть 58

Глава 58 Смерть. Старейшина Окхо смотрел в пламя очага, словно собирая осколки воспоминаний, которые десятилетиями пытался похоронить в самом темном углу своей души. Воздух в юрте, и без того тяжелый от дыма, будто заледенел. Остальные старейшины замерли, боясь даже вздохнуть. — Это было в год Великой Стужи, — начал Окхо, и его голос стал ровным, безэмоциональным, как скрип снега под ногами. — Тогда был лишь безусым подростком. С охотниками забрели глубоко на север, на чужую землю, надеясь найти хоть какую-то добычу в бесконечной метели. Он поднял глаза, на его лице отражался настоящий ужас старика. — Были на гребне скалы, когда внизу, в долине соседнего племени, наступил Час Тьмы. Это была самая середина полярной ночи. Звезды вдруг погасли, а воздух стал таким холодным, что легкие превращались в лед. И тогда они пришли. Окхо замолчал на мгновение, его пальцы впились в колени. Видели их в свете костров. — Они не были скелетами, Златоуст. Это были Иные. Высокие, тонкие, с кожей белее самого чистого снега и глазами, сияющими яростным синим огнем. Они двигались не как люди — бесшумно, грациозно, словно скользили по насту, не проваливаясь. От их присутствия лопались шкуры юрт, замерзая и осыпаясь ледяной крошкой. Оружие в руках казалось вырезанным из самого холода, прозрачные мечи, которые разрубали бронзу и кость, как сухую солому. Старик сглотнул, его голос задрожал. — Они не просто убивали. Они собирали жатву. В ту ночь они забрали молодежь. А всех остальных... стариков, воинов, матерей... они вырезали с такой ледяной методичностью, что не было слышно даже криков. Только лязг этого проклятого льда. Но самое жуткое случилось потом. Когда Иные закончили, они просто развернулись и пошли обратно в метель. И тогда убитые — те, у кого были размозжены головы, чьи тела были разрублены пополам — начали подниматься. Они вставали один за другим, с теми же пустыми, синими огнями в глазницах. Матери шли за убийцами своих детей. Мужья — за теми, кто вырезал их семьи. Целое племя, ставшее безмолвной толпой рабов, ушло во тьму вслед за своими хозяевами. Видели это издалека и не смели даже дышать. Окхо замолчал, и тишина в юрте стала невыносимой. Даже треск поленьев казался теперь слишком громким. Окхо замолчал, окончательно уйдя в себя. Его взгляд застыл на угасающих углях очага, словно он все еще видел ту полярную ночь и синие огни в метели. Внимательно осмотрев лица остальных старейшин, побледневших и пришибленных этим рассказом, предложил не распространяться об этом разговоре. Паника внутри тесных юрт сейчас была бы опаснее любого мороза. Затем попросил их высказаться: что делать, как защититься от подобного врага? Советы были горькими. Люди, чья мудрость веками сводилась к выживанию в лесу, не знали оружия против льда. Они твердили одно: нужно узнать об их приближении заранее и бежать. Слышали только легенды, гласившие, что когда Иные переступают порог дома — спасения уже нет. Единственная защита — это расстояние. За разговором заметил, что старик Окхо молчит слишком долго. Даже когда другие спорили о путях отхода на юг, он не шевельнулся. Попросил его совета, надеясь на крупицу знаний, но тот продолжал сидеть неподвижно, уставившись в одну точку. Тогда протянул руку и тронул его за плечо. Тело старика было неестественно тяжелым. Он завалился на бок, так и не моргнув. Окхо был мертв. Сердце древнего охотника не выдержало тяжести воспоминаний, которые он выпустил на волю. Не самый лучший конец для этого совета. Для старейшин смерть Окхо стала последним, сокрушительным ударом. В их глазах это выглядело как дурное знамение: старик словно «сгорел» от одного упоминания Иных. В юрте воцарился суеверный ужас. Они жались друг к другу, боясь смотреть на тело своего товарища, словно смерть Окхо была заразна. Для них это стало окончательным доказательством — Иные убивают даже на расстоянии, даже через десятилетия, просто напоминая о себе. Тоже был напуган — ведь в отличие от старейшин, видел их. Чувствовал не столько страх, сколько тяжелую, свинцовую ответственность. Смерть Окхо прямо в моей юрте лишила возможности расспросить его подробнее, закрыв единственный источник информации. Возникло горькое чувство вины: старик прожил столько лет, храня эту тайну, и погиб, как только отдал ее вождю. Но вместе с тем пришла и холодная решимость. Глядя на мертвеца, осознал: бежать некуда. Если эти существа появятся в самый разгар долгой зимы — нам конец. Нам никак не узнать об их приближении вовремя, когда снег заносит всё выше колена. Пиздец. На следующий день проводили старейшину в последний путь и завели новую традицию: теперь своих мертвецов мы спускаем в воду. Выдолбили прорубь в толстом льду реки и опустили туда тело. Зная про гигантов в глубине, понимал — водные обитатели быстро не оставят от плоти ничего. В мире, где мертвые могут встать, лучше доверить своих близких течению и зубам рыб, чем мерзлой земле. Люди в племени не были слепцами. Они видели, что старейшины после того совета вышли словно пришибленные, а вождь тоже чем-то серьезно напуган. Здесь, на грани выживания, каждый привык чутко чувствовать проблемы. Люди смотрели на меня, оценивая каждое слово и действие, ведь от моего спокойствия зависела их жизнь. Почуют слабость или панику — и дисциплина, которую выстраивал всё лето, рухнет под гнетом зимней депрессии. Поэтому взял себя в руки. Пришлось буквально заставлять себя заниматься повседневными делами, гоня прочь мрачные мысли о синих глазах в метели. Нужно было показать племени, что вождь занят будущим, а не призраками прошлого. Зима — время ремесел, и я погрузился в них с головой. Начал обходить юрты, проверяя качество выделки кож, войлока и плетения сетей. . Постоянная занятость — лучшее лекарство от страха, причем не только для меня, но и для всех «Желтых Щитов.