Часть 66

Глава 66 Быт Весь теплый сезон прошел в изнурительных, но плодотворных трудах. Жеребенок рос стремительно, наливаясь мощью своего плейстоценового рода: его спина становилась широкой, а ноги — крепкими, словно лиственничные столбы. Пользуясь знаниями из прошлой жизни, удалось изготовить настоящую уздечку и седло. Хотя оно было примитивным, в конструкцию сразу были включены стремена и надежные подпруги — вещи, дающие всаднику колоссальное преимущество в устойчивости. Объездка такого гиганта превратилась в настоящую битву воли. Сначала приучал его к весу, накидывая тяжелые шкуры и туго стягивая ремнями. Конь бесился, пытался сбросить груз, катаясь по земле, но через дар в его разум постоянно транслировалось спокойствие: это не враг, это часть тебя. Когда пришло время первого седла, зверь впал в ярость. Плейстоценовые кони бьют всем телом, приземляясь с такой силой, что почва под копытами трескается, но ментальное давление постепенно подавляло дикий инстинкт. Долгими часами жеребенок бегал по кругу, обучаясь понимать команды голосом и натяжение повода. Наконец, наступил момент первой посадки. Когда вставил ногу в стремя и перекинул тело через его спину, конь на мгновение замер, а затем началось «родео». Зверь крутился волчком и вскидывался на дыбы, пытаясь высадить всадника, но стремена и жесткая хватка в сочетании с ментальным напором сделали свое дело. К концу лета он уже не просто терпел присутствие человека сверху, а начал понимать радость совместного быстрого бега. Подготовка к зиме шла полным ходом. Чтобы прокормить такого зверя, мы не просто сушили сено — мы закладывали свежую, сочную траву в глубокие ямы, вырытые в вечной мерзлоте. Плотно спрессованная и укрытая сверху, она сохранялась там почти в первозданном виде. Это был стратегический запас: если зима окажется слишком суровой, мой конь не должен голодать. Торопился. Нужно было успеть полностью приручить его до того, как великие снега отрежут нас от мира. Моей целью была абсолютная уверенность — яхотел, чтобы он мог свободно пастись неподалеку от стен, самостоятельно выкапывая часть корма из-под снега, но при этом по первому же зову, без всякого принуждения, возвращался в ворота крепости. Дар помогал «прошить» этот маршрут в его мозгу на уровне инстинкта. Пока всё идет хорошо. Конь привыкает, слушается голоса и почти не требует жесткого ментального контроля. Если он переживет эту зиму и окрепнет, весной у меня будут на него большие планы. Мне во что бы то ни стало нужно встретиться с Учителем. После того случая с скелетами у меня накопилось слишком много вопросов. Настало время обмена с великанами. Признаться, когда на горизонте показались первые фигуры, я не ожидал такого размаха. В этом году случилось нечто непредвиденное: вместо пары-тройки старых знакомых к нашим стенам пришло аж десять семей. Они тянулись не все сразу, но поток казался бесконечным. Ситуация сложилась патовая. Дополнительные семьи никто не звал, они явились сами, прослышав о нашей щедрости. В их огромных головах всё было просто: они посчитали несправедливым, что другие получили соль и еду прошлой зимой, а они — нет. Переубедить великана, который вбил себе в голову идею о «справедливости», практически невозможно. И ничего ты с ними не сделаешь — не воевать же с целой армией титанов из-за мешка соли. Не будь у нас такого запаса соли, который мы выменивали и, не знаю, как бы пришлось выкручиваться. Это был единственный ресурс, который им был нужен. Стоял на стене, глядя на это столпотворение гигантов, и чувствовал, как ответственность за крепость давит на плечи. Мой конь, которого я назвал Буран, беспокойно прядал ушами в загоне, чувствуя тяжелую поступь гостей. Гора шерсти росла, и вместе с ней росла тревога. Смотрел на эти серые, пахнущие мускусом и диким зверем тюки и понимал — мы захлебываемся. Мои женщины, работая от зари до зари, не переработают и сотую долю того, что приволокли десять семей великанов. Это было физически невозможно. Нам не прочесать, не спрясть и не свалять столько за всю зиму, даже если бросим все остальные дела. Конечно, можно было отдать теннам всё как есть, но это страшная глупость. Скорее выкину всё в реку, чем пойду на такой шаг. Все наши только наладившиеся торговые отношения строятся на жестком обмене: мы меняем то, что есть у них, на то, что есть у нас. И войлок в этом списке — одна из главных позиций. Если я отдам им сырье сейчас, я сам разрушу созданный порядок. Зачем им в будущем приходить ко мне за готовыми, плотными плащами или теплыми чепраками, если они научатся делать их сами из моей же шерсти? Передача обработки ресурсов в чужие руки всегда заканчивается одинаково: ты теряешь ценность, превращаясь из хозяина положения в простого поставщика, которого легко заменить. Тот, кто владеет секретом мастерства, всегда сильнее того, кто просто владеет горой хлама. Мы просто складируем излишки под навесами, укрыв их от влаги шкурами. Пусть лежат до лучших времен — возможно, зимой придумаю, как использовать эту гору сырья. Мои выступления стали частью распорядка: короткие утренние беседы, когда мир только просыпается, и более долгие вечерние рассказы у огня. Просвещение требовало регулярности. Наставники, назначенные для детей, приводили своих воспитанников, а дети племени вместе с родителями приходили сами, привлеченные необычными знаниями. Рассказывал им, как устроен мир, почему течет река и как ведут себя звери. Порой заходил глубже, описывая, как животные устроены внутри — это было важно для охотников и тех, кто разделывал туши. Особенное внимание уделял счету: объяснял десятичную систему и самые простые действия — сложение и вычитание. Для будущего это было просто необходимо: чтобы вести точный учет добычи, не ошибаться при обмене с теми же великанами и понимать реальные масштабы наших запасов. Заметил, что мой авторитет в глазах детей крепнет именно благодаря этим рассказам. Знание — это тоже сила, и люди чувствовали её вес не меньше, чем силу моего Дара. В глазах детей видел искру живого любопытства. Я не питал иллюзий насчет всех сразу, но надеялся, что хотя бы несколько из них по-настоящему запомнят эти уроки. Даже если один из десяти усвоит суть, это уже заложит зерно нового мышления в нашем племени. Наступила очередная зима. В этом году племенам дикарей, с которыми удалось наладить контакт, послали весть: с холодами для них найдется работа. Сразу обозначил, что детей в этот раз менять не будем — теперь нам нужны были рабочие руки. Первоначальный план состоял в заготовке леса. Путь до ближайшей приличной рощи неблизкий — пять дневных переходов, поэтому работа предстояла долгая и тяжелая: валить деревья и доставлять бревна к крепости по скованному льдом руслу реки. Это дело для мужчин. Но теперь появилась задача и для женщин. Гору великанской шерсти, которую я когда-то хотел утопить, решено было пустить в оборот. Диким женщинам ставили условие: они получают сырье, а возвращают его разделенным на грубый остевой волос и мягкий подшерсток. За этот кропотливый труд мы платили едой. Первые желающие начали подтягиваться примерно через месяц. Мужчин формировали в партии по тридцать человек, выдавали им наши топоры, запас провизии и отправляли в лес. Женщины же разбивали стоянки по ту сторону реки. Мы доставляли им тюки сырья на тот берег и там же принимали готовую работу. Опасений, что дикари заберут топоры с едой и сбегут в тундру, не было. Здесь, под боком у крепости, оставались их семьи. Да и куда бежать? Еду в разгар зимы взять негде, а именно за ней они и пришли. Работа закипела по обоим направлениям. Мое племя теперь было освобождено от нудной первичной обработки — мы только валяли и плели. Это в разы ускорило процесс и увеличило выход готовой продукции. Конечно, я понимал, что часть шерсти «прилипает» к рукам диких, но строго за этим не следил, пока воровство не переходило границ. Пусть делают себе обмотки, меньше мерзнуть будут — здоровый работник полезнее мертвого. Глядя на то, как растет гора заготовленного леса и штабеля готового войлока, я чувствовал, что крепость превращается в настоящий центр силы. Буран, уже совсем окрепший, наблюдал за суетой на том берегу, а я всё чаще думал о весне.