Часть 106

Глава 106 Вижу цель не вижу препятствия. Мы успели добраться до крепости до того, как лёд на реке тронулся. Но уже через несколько дней после нашего возвращения река начала говорить. Сначала — тихо, как бы нехотя: отдельные глухие щелчки где-то в глубине, словно огромные кости медленно смещались под тяжестью собственного веса. Потом треск стал чаще, отчётливее — не резкий, а низкий, настойчивый, будто сама земля поскрипывала на морозе, которого уже не было. А потом пришла сила. Лёд не таял постепенно — он ломался. Громадные пласты, толщиной в два-три человеческих роста, начинали шевелиться, отрываться от берегов и друг от друга. Раздавался звук, похожий на distant thunder — не грохот, а тяжёлый, протяжный гул, от которого дрожала земля под ногами. Казалось, будто под белой коркой реки проснулся и начал поворачиваться каменный великан. Потом гул перешёл в треск — уже не глухой, а резкий, рвущий, как будто рвали гигантский холст. Льдины, величиной с целую крепостную стену, начинали наползать друг на друга, крошась по краям, вздымаясь гребнями сизого, мутного льда. Вода, чёрная и стремительная, пробивалась сквозь разломы, с рёвом вырываясь на поверхность и неся с собой обломки, щепки, вырванные с корнями кусты. Воздух наполнился сыростью, холодным паром и этим неумолчным рёвом — смесью скрежета, гула и бульканья. Это была не вода, побеждающая лёд. Это был сам лёд, сходивший с ума, ломавший сам себя изнутри под напором талой воды, которая прибывала со всей спепи, с гор, со всей оттаявшей за долгую зиму земли. Мы стояли на стенах крепости и смотрели, как наша река — обычно молчаливая, скованная дорога — превращалась в бурлящий, яростный поток, уносящий всё на своём пути. Это была слепая, неодушевлённая сила, не знающая ни союзников, ни врагов. И понимание того, что мы успели проскочить буквально за несколько дней до этого… заставляло молча благодарить любых богов, которых только можно было представить. Весна на Севере приходила не с пением птиц. Она приходила с рёвом ломающегося льда. И это было зрелище, которое напоминало: природа здесь — не фон, а главная сила. И даже мы, клан Жёлтых Щитов, со своими крепостями, великанами и дисциплиной, были перед ней всего лишь гостями. Временно пережившими ещё одну долгую зиму. С весной пришли и первые проблемы — вернее, проблемы, как и вся природа, проснулись. Великаны вылезали из своих берлог и шатров, обнаруживая, что на их земле за зиму появились новые хозяева, с которыми даже они теперь вынуждены будут считаться. Но не все великаны были благоразумны. Основная их масса по старинке решила просто расправиться с неприятностями, показав людям их место. Это они зря. Мы были готовы к такому исходу, и если великан даже не хотел говорить с нами, а сразу нападал — благо из-за нашей разведки встреча практически никогда не была случайной — он получал сети и верёвки для связывания, дротики по ногам и обсидиан в глаза. Если великан выживал, его не добивали, а объясняли, что теперь это не только их степь. Хуже было, когда нападала целая семья, и мы не успевали сконцентрировать необходимые для противостояния силы. Были жертвы, мы несли потери. Надо сказать, что великаны сначала предпочитали поговорить — вернее, сказать большой и явно опасной группе охотников, чтобы они убирались. Тогда им и объясняли, что они Жёлтые Щиты, что у них с великанами договор, а дальше озвучивался сам договор — о разделе добычи исходя из её размера, а также предлагалась торговля. «Солью, вот кстати вам подарок — мешок соли в знак дружбы». Самое главное, чего нужно было добиться любой ценой, — это недопустить единства великанов. Они должны быть разделены и разрозненны, и тогда даже объединение нескольких семей не будет смертельной угрозой. У нас были и свои великаны, и хотя им было обещано не задействовать их в противостоянии с их собратьями, на самом деле это не была полная правда. Вот скажи: если их направят на какое-нибудь место строить, например, башню, а на них выйдет группа разъярённых собратьев и потребует отдать людей-строителей, с которыми они уже давно едят одну еду и делают одно дело, — как они поступят? Скорее всего, не отдадут. Им придётся вступить в конфликт на стороне Жёлтых Щитов. Всю весну можно было охарактеризовать как непрекращающиеся переговоры и стычки с великанами. В основном нам удавалось договориться — после зимы великаны были ослаблены и более охотно шли на контакт, когда понимали, что победить просто так, как раньше, не выйдет. Да и, вроде, ничего критичного не происходит: неприятно обнаружить такую проблему под боком, но взамен предлагают торговлю — солью и деревом в обмен на шерсть мамонтов. Мы не пытались диктовать — мы предлагали. Не требовали уйти — предлагали разделить. Не угрожали войной — демонстрировали силу, достаточную, чтобы сделать войну для них слишком дорогой. И это работало. Мешки соли, сложенные у подножия их холмов, говорили красноречивее угроз. Брёвна для постройки или ремонта жилищ, доставленные нашими людьми, становились не просто товаром, а знаком: мы можем дать то, чего у вас нет. А шерсть мамонтов, тёплая, прочная, ценилась ими не меньше, чем нами — она была валютой, которую понимали все. Пару раз пришлось задействовать нашу строительную бригаду из великанов. Зная, что в одном месте собираются несколько семей, чтобы уничтожить наших людей на своей территории, туда были направлены наши великаны с задачей построить наблюдательную башню. Охотников при этом отвели с территории. Семьи неминуемо, в поисках людей, наткнулись на строительство и вступили в конфликт. Во-первых, за территорию с другими великанами, потребовав у тех убираться с их земли. Во-вторых, выдать людей для расправы. Наши же великаны за зиму привыкли, что могут ходить где хотят — вернее, куда им нужно идти, чтобы строить или таскать — и успели отвязаться от своих стад. Они привыкли друг к другу, к тому, что можно получать еду и одежду за работу, не беспокоясь об охоте. Они подзабыли, что есть какие-то территории — раз они тут и строят, то это их территория. Тем более их двадцать молодых верзил, и силу они за собой чувствовали. Они были спаянным коллективом. Послали они нахер эти семьи и дали понять, что если кто-нибудь тронет их друзей из Жёлтых Щитов, то они обидятся. Когда двадцать молодых великанов говорят тебе, что они обидятся, как-то все глупые мысли идти и убивать человеков пропадают. Великаны же быстро достраивали башню и шли строить следующую — туда, где намечались проблемы. А сами великаны уже и не думали никуда уходить — зачем? Их и тут неплохо кормят. При этом им ясно говорили, что если они заведут семью, то кормить будут и семью тоже. Только работай и будь частью клана. Как только река успокоилась и сошёл лёд, немедленно приступили по всей акватории к рыбалке. Выявляли рыбные места, ловили всем, чем только можно: сетями, мордами, острогами. Это сразу перевело нас на рыбную диету — основа рациона стала рыба. Такая крупная река, как Ледяная, была способна прокормить куда большую популяцию людей, чем двенадцать тысяч человек, без всякого ущерба для популяции рыбы. В отличие от охоты, которая сильно снижала численность травоядных за зиму. Мы сильно их выбили — нужно было дать им отдохнуть и размножиться. Кроме того, продолжали приручение лошадей и начали приручать овцебыков — пока только десяток особей, но будет больше. Теперь у нас есть пастухи, способные заниматься выпасом и умеющие это делать. С появлением у нас оленеводов подход к приручению и одомашниванию лошадей кардинально изменился. Используя их методы приручения оленей, а также знания, которыми поделился наш пастух Торвен — который, на удивление, тоже много знал о лошадях, — мы перешли от единичных попыток к системе. Теперь мы отлавливали лошадей группами, отбивая от стада сразу сотни особей. Одни варги, управляя вожаками, внедрялись в табун и вели его куда нам нужно. Другие, используя волков или даже упряжки с оленями, загоняли отбившихся. Иногда в дело вступали первые всадники — пока ещё неуверенные, но уже способные задать направление бегу. Потом стадо сортировали по характеру. В этом помогали и варги, чувствовавшие страх или агрессию, и бывшие оленеводы, у которых оказался врождённый талант к обращению с любым копытным. У них это получалось на удивление хорошо — будто они видели лошадь изнутри. Дальше вступала обычная, но отточенная дрессировка: Связанную лошадь приучали к прикосновениям и пугающим предметам — попонам, верёвкам, сёдлам. Мягко похлопывали её по всему телу, пока она не переставала биться и не понимала: это не больно. Лошадь привязывали к столбу или дереву и надевали недоуздок или уздечку, давая привыкнуть к давлению на голову, к мысли, что теперь её ведут. Первая посадка была кульминацией. Лошадь заводили в закрытый загон. Опытный всадник — часто тот же Торвен или один из смелых подростков — осторожно садился в седло, пока помощники удерживали животное. Как только его отпускали, лошадь начинала дико «бить козла», пытаясь сбросить всадника. Это напоминало борьбу — жесткую, но без жестокости. На этом этапе подключались варги, успокаивая животное коллективными усилиями, вливая в его сознание покой и принятие. Но ещё до того, как лошадь впервые седлали, к диким табунам в загоны подселяли уже одомашненных сородичей. Когда новички к ним привыкали, на них уже заезжали верхом, а потом и просто заходили, чтобы лошади привыкли к людям как к части своего мира. Благодаря всем этим методам и появлению у нас специалистов, которые буквально понимали животных, мы смогли значительно увеличить поголовье наших лошадей — и, соответственно, всадников. С всадниками, правда, не всё было так просто. Ими становились в основном подростки — гибкие, способные адаптироваться, жаждущие нового. Они, глядя на более успешных парней, которые уже рассекали на конях, страстно желали заиметь и себе такого. А вот старшее поколение охотников, как показала практика, на коня сесть не заставишь — слишком крепки были в них старые привычки, недоверие к «этой скакучей дряни». Поэтому посадить всех наших охотников сразу на коней не выйдет — по крайней мере, в качестве всадников. Но как ездовых, в упряжках — уже да. И это тоже был прорыв. Так, шаг за шагом, конь переставал быть дикой силой степи, а становился частью нашего быта, нашей силы, нашего будущего. И те, кто ещё вчера боялся к нему подойти, сегодня уже не представляли жизни без стука копыт за стеной крепости. Прогрессировал и я как варг. Мой носорог вырос в здоровенного шерстяного монстра, а с ним выросла и моя сила — способность подчинять равных по размеру носорогу животных. А это уже не шутки. На минуточку, взрослый носорог весит полторы-две с половиной тонны. А мой, судя по всему, будет весить больше — просто потому, что лучше питается. Мы его подкармливаем, холим, и в отличие от лошадей, он совсем не боится идти на таран. Это не скакун, это приземистый танк. Если навесить на него броню — он пробьёт любой строй, развернётся и сделает так ещё пару раз, пока не выдохнется. Он уже не просто зверь под контролем — он продолжение моей воли. Когда я через него смотрю на мир, всё кажется меньше, хрупче. Дерево — не преграда, а помеха, которую можно сломать. Враг — не угроза, а цель, которую можно смять. И главное — я чувствую его мощь не как нечто чужое, а как свою. Мышцы, дыхание, даже ярость — всё это теперь часть моего арсенала. И если раньше я боялся столкнуться с великаном один на один, то теперь… теперь я смотрю на носорога и думаю: а сможет ли великан устоять против этой груды мышц, брони и рога, направленного волей варга? Ответ, кажется, очевиден. И это меняет многое. Сила больше не измеряется только числом воинов или высотой стен. Иногда она измеряется весом в две с половиной тонны и умением не останавливаться.