Часть 28.Бледная Рука

Пятница, 13 июля 1943 года В тот момент Том Риддл был готов пожертвовать чем-то от себя. Разрушить наследие, пожертвовать одним из своих владений ради другого. Ради неё. Он думал, что понимает цену. Чего он не знал, чего он не мог знать, так это глаз василиска. Глаз, которые окаменели в зеркалах и воде, которые вышли за пределы самого зрения. Убийственные глаза. Древние, проклятые, отражающие, как стекло. Поэтому, когда Смертельное Проклятие поразило зверя в лоб, его ужасная магия обратилась против того единственного, за чем он наблюдал. Проклятие изгибалось, как свет на воде, отражаясь в этом бездонном взгляде. И никакие закрытые глаза не могли спасти от Смертельного Проклятия. Никакой клятвы. Никакой преданности. Никакой любви. Когда свет погас, осталась только тишина . Проклятие поразило. Зеленый свет залил туалет, обжигая гладкую черную чешую. На мгновение Тому показалось, что он совершил это, что он убил чудовище, что он выбрал ее, а не его. А затем глаза василиска вспыхнули. Две бездны, желтые и бесконечные, подхватили проклятие и исказили его, искривили, словно сам воздух был зеркалом. Он почувствовал это прежде, чем понял. Отскок, ужасный треск древней магии, которая ему не принадлежала. Он закружился, сердце сжалось в горле. Миртл подняла голову. Совсем немного. Достаточно. Возможно, привлеченная тишиной, приливом магии, потребностью увидеть его. Ее маленькие руки опустились с лица. И ее широко раскрытые карие глаза, полные шока, ужаса, отчаяния и той невыносимой, упрямой любви, встретились с его взглядом. Зеленый свет ударил ее в грудь. «Нет…» — это слово вырвалось у него изо рта, прерывистое, бесполезное, утонув в глухом ударе ее тела о мокрую плитку. Он пошатнулся вперед, палочка выскользнула из его руки. Она лежала, сжавшись, платье расплылось вокруг нее, волосы распущены и влажные касаются камня. Ее губы приоткрылись, выдох не состоялся. Ее глаза, все еще открытые, были устремлены на него. Жизнь уже угасала, уже ускользала, но удерживала его взгляд до последнего. Доверяла ему. Любила его. Даже в эту последнюю секунду. А потом они опустели. Тот коричневый цвет, который он знал, теплый, глупый, упрямый и живой, стал стеклянным, холодным, пустым. В тот момент в нем что-то сломалось, острое и непоправимое. Ярость, горе, неверие обрушились друг на друга, оставив лишь пустоту, поглотившую весь воздух. Его запястье горело от обета, пока кожа не разорвалась, кровь смешалась с водой, растекавшейся вокруг нее. Он потерпел неудачу, он не защитил ее. Том пошатнулся вперед, протягивая к ней руку, но прежде чем он успел коснуться ее, мир содрогнулся. Магия закрутилась сама в себя, столкнувшись с чем-то более глубоким, чем-то первобытным и древним внутри него. На одно-единственное, мучительное мгновение он почувствовал все сразу. Любовь Миртл, то, как ее глаза искали его даже в смерти, его амбиции, горящие, как клеймо, и темное, тайное знание крестражей, которое он хранил в молчании. А потом оно разорвалось. Боль была невыносимой. Словно огненные когти вонзились ему в грудь и разрывали изнутри. Колени подкосились, и он рухнул на мокрую плитку. Он хотел закричать, но его крик был прерван эхом предсмертного вопля Миртл, все еще разносившегося по залу. Его тело содрогнулось, каждая мышца бешено задрожала. Он царапал свою грудь, словно пытаясь удержать осколки, но его душа раскалывалась, разлетаясь на части с беззвучным, безжалостным треском. Образы вспыхивали перед его глазами. Не воспоминания, а осколки. Улыбка Миртл, ее шепот « Я люблю тебя», ужасный взгляд василиска, вкус власти, обещание вечности. Они разбивались друг о друга, врезаясь в него, пока он не почувствовал пустоту и кровотечение в местах, куда не могла добраться ни одна рана. Он попытался доползти до нее, до ее бледной руки, неподвижно лежащей на плитке. Кончики его пальцев коснулись лишь воды, окрашенной в красный цвет его собственной кровью. Его грудь тяжело вздымалась, дыхание было прерывистым и резким. И тут он увидел это. Дневник, лежащий открытым на камнях, страницы которого были расправлены, словно крылья, впитывая воду и кровь. Казалось, он слабо пульсировал в тенях, приглашение, сосуд. Разрыв внутри него расширился, первобытный и невыносимый, и истерзанные части души искали убежища. Выскальзывали наружу, пронзая его насквозь, и зарывались в единственный ожидающий, готовый, жаждущий объект. Том извивался, выгибая спину на плитке. Это была агония сожжения заживо, утопления и разрыва на части одновременно. Зрение потускнело, тело дрожало, мышцы сжались, но это продолжалось. Разрыв, расщепление, невыносимая пустота. Когда это наконец прекратилось, он лежал, свернувшись калачиком, на холодном полу, дрожа так сильно, что зубы стучали. В горле пахло железом, глаза затуманились. И сквозь пелену мучений он повернул лицо к ней. Миртл Уоррен. Всё ещё. Молчание. Ее карие глаза стеклянные, устремлены в никуда. Первая часть его исчезла. Первый крестраж создан. Первая смерть, которая принадлежала ему. И единственная нежность, которую он когда-либо позволит себе снова, — это истекать кровью рядом с ней. В комнате снова воцарилась тишина. Раковина закрылась с глубоким грохотом. Оставалось лишь медленное капание воды, нарушавшее невыносимую неподвижность. Тело Тома дрожало, измученное и опустошенное, его душа была истерзана до крови пережитым. Он почти не чувствовал крови, все еще текущей из его запястья, почти не замечал дневник, лежащий черным и мокрым в нескольких футах от него. Все, что он видел, — это она. Она лежала так близко, но в то же время невероятно далеко. Ее темные волосы влажно прилипли к щеке. Рядом лежали разбитые очки: одна линза была разбита, одна оправа погнута. Его собственная кровь испачкала ее воротник, оставив темный налет на ткани, словно его развращение уже проникло в нее. На мгновение он замер, словно паря в воздухе. Он боялся прикоснуться к ней, боялся, что если протянет руку, его пальцы сомкнутся в пустоте. Но тишина была невыносима, холод был невыносим. Подползая вперед, он просунул руки под ее хрупкое тело и притянул ее к себе. Она была бледнее, чем когда-либо, холоднее его, холоднее камня под ними. И что-то внутри него треснуло еще шире. Его губы шевелились, прежде чем он успел произнести слова. «Уоррен», — прошептал он, его дыхание коснулось ее волос. «Я не хотел. Прости. Ты понимаешь? Я не…» Ее тело оставалось безжизненным, тяжелым в его объятиях, холод проникал все глубже. Он уткнулся лицом в ее волосы, шепча снова и снова, отчаянные обрывки слов вырывались наружу. «Прости. Прости. Я не хотел. Дорогая, проснись». Он попытался снова. «Уоррен, пожалуйста», — его голос дрогнул на этом слове. Все еще ничего. «Дорогая». Старое ласковое обращение, резкое и знакомое на языке. Все еще ничего. И затем, сам того не осознавая, даже не задумываясь, он выдохнул ее имя. «Миртл». Оно вырвалось хриплым, низким и отчаянным голосом, словно произнесение имени могло вернуть ее, словно сами слоги могли вновь зажечь в ней жизнь. Его грудь тяжело вздымалась. Он никогда раньше так её не называл. Ни разу, никогда. И теперь это повисло между ними, в первый и последний раз. Она больше не могла этого слышать. Поэтому он лишь крепче обнял её, шепча её имя снова и снова, пока оно не потеряло всякий смысл, пока это не стало всем, что у него осталось. Звук растворился в холодном воздухе и рассеялся, как дым, оставив лишь эхо её молчания и мальчика, который обнимал её так, словно его руки могли лишь удержать то, что уже было навсегда разбито. Он не мог отпустить. Его руки сопротивлялись, обхватывая ее хрупкое тело так, словно каменный пол мог поглотить ее целиком, если бы он ослабил хватку. Ее голова покоилась на его плече, безжизненная, слишком тяжелая, как никогда прежде. Он наклонил лицо вниз, его глаза впитывали каждую деталь, словно пытаясь запомнить ее, прежде чем она окончательно ускользнет от него. Ее веснушки. Едва заметные на носу и щеках, те самые пятнышки, которые он когда-то обводил ленивыми пальцами, почти с удовольствием наблюдая, как она краснеет от прикосновения. Едва заметные изъяны девушки, которая должна была жить, которая должна была вырасти и стать такой. Ее кожа. Бледнее, чем когда-либо, лишенная тепла, которое он целовал сотни раз. Он провел дрожащими пальцами по ее челюсти, вспоминая, как она раньше склоняла голову к его руке, с полузакрытыми глазами, одновременно застенчивая и смелая. Теперь она не двигалась. Ее губы. Слегка приоткрытые, неподвижные. Он вспомнил, как они вылепили его имя, прошептали «Я люблю тебя» в темноте, отчаянно и нежно прижавшись к его лбу. Он наклонился ближе, его лоб почти коснулся ее лба, словно он мог силой мысли заставить их снова заговорить. Они оставались холодными, молчаливыми. Он резко вдохнул, но почувствовал, будто тонет. Этот пронзительный цветочный аромат наполнил его такой глубокой болью, что он не знал, горе ли это, вина, ярость или что-то еще хуже. Что-то, чему он не мог дать названия, что-то, чего он никогда раньше не чувствовал. Он никогда по-настоящему ни о чем не сожалел. Ни разу. Сожаление — удел слабых людей. И все же здесь, с холодной Миртл в его объятиях, с ее веснушками, губами и сладостью ландыша, навсегда застывшей, что-то вроде печали пронзило его. Нечто первобытное, чуждое, царапающее его опустошенную грудь. Он не знал, что с этим делать. Он не знал, как это удержать, как заставить замолчать или как использовать. Все, что он знал, это то, что он совершил это. Боль притупилась, но не исчезла. Она поглотила что-то более холодное, глубокое. Пустота распространялась из его груди, словно иней. На мгновение ему показалось, что это горе опустошает его, невыносимая пустота давит на него. Но затем его взгляд остановился на дневнике. Книга лежала в нескольких футах от него, обложка была покрыта водой и кровью, страницы деформированы. И все же она казалась другой. Тяжелой. Живой, какой-то невиданной ранее. Он чувствовал это в каждом клеточке своего тела, притяжение, связь. И в тот же миг он понял. Он разделился. Сохранил то, что никогда не должно было быть разорвано. Крестраж. Теория больше не была чернилами на украденных страницах, а раной в самом его существе, запечатанной в книге, которую она ему дала. Осознание пронзило хаос в его голове, и на мгновение он почувствовал почти ликование. Он достиг того, о чем другие только шептались. Бессмертие. Власть. Мастерство над самой смертью. Но затем контраст снова ударил его, как проклятие. Потому что, пока одна часть его жила, в безопасности в этой книге, другая маленькая часть лежала безжизненно в его объятиях. Девушка, которая любила его, когда должна была бояться. Мертва. Из-за него. Он смотрел на нее, ее голова безвольно лежала на его плече, кожа уже остывала. Пустота внутри него расширялась. Это была не только скорбь, и не только триумф, а ужасное столкновение того и другого. Он больше не был полноценным человеком. Он знал это с долей скептицизма. Что-то было вырезано из него и запечатано, и это никогда не вернется. И все же в его объятиях находилось единственное, что когда-либо заставляло его чувствовать себя по-настоящему человеком. Миртл Уоррен, ее тепло угасло, ее тело было маленьким и неподвижным, прижавшись к его. Парадокс. Тюрьма. Истина, которую он не мог ни принять, ни убежать. Он убил ее. Он сохранил себя. Он потерял последнее, что могло хоть как-то заставить его сочувствовать. И, крепче сжимая ее пальцами, он чувствовал войну внутри себя. Между триумфом и опустошением, бессмертием и потерей. И он знал, что мира не будет. Не сейчас. Никогда. Том не знал, сколько времени он там просидел. Минуты, часы, время ускользало, растворяясь в бесконечном капании воды и удушающей тишине. Всё, что он чувствовал, — это тяжесть в своих руках. Её тело, неестественно тяжёлое, неестественно неподвижное. Его мышцы дрожали от изнеможения, но он не двигался. Он не мог. Пустота в груди болела с каждым вздохом, новая, чуждая пустота, оставляющая его опустошённым и незавершённым. Эта боль выжглась, превратившись в онемевший холод, который не мог растопить никакой огонь. Июньское солнце упорно пробивалось сквозь витражи, заливая комнату золотистым светом. Оно тянулось к потрескавшейся плитке, к разбитым зеркалам, к лужам, окрашенным в красный цвет. Оно протягивало к ним свои пальцы, словно предлагая спасение, словно пытаясь отогнать тень, прилипшую к этому месту. Но тепло так и не коснулось его. Так и не коснулось её. Туалет оставался холодным. Холод, который окутывает после смерти, проникая в сами камни, в воздух, в душу. Он сидел, сгорбившись, с пустыми глазами, крепче обнимая ее, словно холод мог унести ее прочь, если он ослабит хватку. Ничего не изменилось. Она не шевелилась. Солнце не могло до нее дотянуться. Комната застыла в тот момент, когда мир закончился. И Том Риддл, мальчик, наследник, чудовище, сидел, потерянный в руинах, прижимая к себе безжизненную девушку, словно пытаясь удержать то, что уже ушло . Время возвращалось обрывками. Звук капающей воды. Запах камня и крови. Тяжесть в его руках. И тут мысль. Маленькая, острая, пронзающая мгновение. Он не мог оставаться в этом состоянии. Она засела в его голове, словно приказ. Рациональный, необходимый. Он знал, что это правильно. Если кто-нибудь придет, если кто-нибудь увидит, ему конец. Но под ней прошептал другой голос. Тонкий, отчаянный, мягче его собственного. Не отпускай. Его хватка на ней неосознанно усилилась. Ее голова склонилась к его груди, волосы влажные, кожа бледная, как воск. На секунду он снова прижался лицом к ее волосам, вдыхая слабый аромат ландыша, аромат, который теперь казался проклятием. «Прости», — снова пробормотал он, хотя слова были пустыми во рту. «Я так…» Он оборвал себя. Он не знал, что с ним происходит. Он знал только, что не может держать ее вечно. Руки болели от того, что он ее обнимал. Ноги онемели от стояния на коленях. Его грудь была втянута и холодна. И всё же он колебался. Мысль о её теле, лежащем на кафельном полу без него, казалась неправильной, словно он бросал что-то священное. Но рациональная часть его души теперь звучала громче, твёрдо, настойчиво. Он должен был оставить её. Он должен был защитить себя. Он был наследником Слизерина. Он не мог сломаться из-за кого-то. Эта мысль была как нож, и он заставил свои дрожащие руки двигаться. Медленно, почти благоговейно, он осторожно опустил её на кафельный пол. Её волосы рассыпались по мокрому полу, словно тёмный нимб. Её маленькая рука выскользнула из его, опустившись ладонью вверх, словно ожидая чего-то, чего он больше не мог дать. Он смотрел на неё. На мгновение его дыхание прервалось, и он подумал, что мог бы снова взять её в свои объятия, держать её до конца света. Но его тело не послушалось. Вместо этого он потянулся к дневнику. Он лежал чуть дальше её протянутой руки, скользкий от воды, его кожа покорежилась. Он схватил её, словно она была живой, сердце сжалось при мысли о том, что она теперь хранит. Он чувствовал её, связь между ними. Её смерть. Его душа. Сохранённая. Его взгляд опустился на запястье. Кровь всё ещё капала с рассечённого запястья. Он пробормотал целительное заклинание два, три раза, пока кожа не затянулась и кровотечение не прекратилось. Но когда он поднял руку, бледный, странный шрам скользнул по его коже, словно ожог. Никакое заклинание не могло его стереть. Он вытер рот тыльной стороной ладони, почувствовав привкус железа. И наконец, он посмотрел на неё ещё раз. Том обвёл взглядом каждую деталь. Её веснушки. Её очки, треснувшие и лежащие рядом. Изгиб её плеча под влажной тканью униформы. Её губы слегка приоткрылись, словно она всё ещё могла говорить. Что-то внутри него сжалось, достаточно сильно, чтобы причинить боль. Он прошептал её имя, едва слышно. «Миртл». И тут он поднял свою палочку. Голос его был ровным, но рука дрожала, когда он провел заклинанием по воздуху, смывая кровь с плитки, с воды, с ее кожи. Рябь утихла, оставив лишь слабый запах камня и сырости. Ни следа от него. Казалось, он стер последнее доказательство того, что она когда-либо была реальной. Он сунул дневник под мышку, пальцы побелели от напряжения, и отступил от нее. Шаг за шагом, сердце колотилось, пустота расширялась. У двери он остановился. На мгновение он чуть не повернулся назад, чуть не пересек плитку, чтобы снова поднять ее. Но он не сделал этого. Он оставил ее там, одну в золотом свете, и вышел, неся с собой только книгу и новый, невыносимый холод. В тот момент, когда дверь закрылась за ним, воздух изменился. Удушающая тяжесть туалета исчезла, уступив место гулу замка. Далекие голоса, шарканье ног, едва слышное эхо смеха где-то наверху. Мир продолжал существовать. Часть его мира закончилась, и все же Хогвартс дышал, как будто ничего не произошло. И с этим звуком вернулась ясность. Его нельзя было увидеть. Его нельзя было заподозрить. Он остановился у первой же свободной ниши, которую нашел, вытащив дневник из-под мышки. Кожа была еще влажной, края потрепанными, но он слабо пульсировал, послушный, живой. Он прошептал заклинания, которые разрушили его защитные чары, защитные заклинания слабо шипели в ответ, когда страницы раскрывались перед ним. Его рука задрожала лишь один раз, и он сжал ее в кулак, пока дрожь не прошла. Он перевернул страницу к концу, к одному из самых сокровенных листов. Список. Имена, нацарапанные его аккуратным почерком. Каждый из них что-то видел. Что-то подозревал. Знал слишком много. Он провел пальцем по странице, его губы беззвучно шевелились при каждом имени. В его сознании возникали лица, голоса, полувысказанные сомнения. Он не мог себе этого позволить. Не сейчас. Не тогда, когда ставки стали так высоки. Малкольм Скамандер. Хаффлпаффец шел по боковому коридору из оранжерей, все еще разгоряченный от жары. Он заметил Тома в тени арки и замер, слегка повернувшись, словно собираясь что-то сказать. Возможно, умолять, как когда-то умолял Миртл. Палочка Тома уже была наготове. «Забудь». Мальчик моргнул, пошатнулся и уставился сквозь него растерянными, пустыми глазами. Он прошел мимо, не сказав ни слова. Том даже не посмотрел ему вслед. Олив Хорнби. Она смеялась вместе с группой студентов-рейвенклоуцев во дворе. Ее смех был резким, пронзительным и жестоким, как всегда. Том подождал, пока она отстранится, откинул волосы и полез в сумку. Она подняла взгляд, и раздражение вспыхнуло, когда она заметила его взгляд. «Что?» — резко спросила она. Едва она произнесла эти слова, как его палочка взмахнула. «Забвить». Ее хмурый взгляд померк. Она моргнула, резко развернулась и вернулась в замок, ее память была чиста. Мадам Скрибнер. После обеда в библиотеке было довольно многолюдно, пылинки кружились в золотистом свете послеполуденного солнца. Мадам Скрибнер медленно и размеренно двигалась вдоль полок, время от времени останавливаясь, чтобы поправить корешок или что-то пробормотать себе под нос. Том подошел тихо, с дневником под мышкой, с невозмутимым лицом. «Мадам Скрибнер, — сказал он странно хриплым голосом, — я надеялся продолжить работу с прошлой недели. У вас еще есть ограниченный том по европейской некромантии?» Ее брови нахмурились, но губы смягчились от странного тона префекта. «Полагаю… да. Минутку, мистер Риддл». Она повернулась, ее пальцы скользили по верхней полке, что-то ища. И Том осторожно поднял свою палочку. На мгновение его внимание рассеялось. Образ, который мелькнул в его голове, был не рунами или страницами, а улыбкой Миртл, ее головой, склоненной в знак вопроса о тех самых книгах, которые Скрибнер когда-то помогла ей найти. Миртл, с широкими очками, сползающими с носа, пока она делала набросок, пока она шептала его имя. Миртл, ушла из-за него. Пустота внутри него болела. Но его рука не дрожала. Он устремил взгляд на спину Скрибнер, на седые пряди в ее волосах, на точные движения ее рук. Он снова подумал о Миртл, но теперь более отчетливо, Миртл как о причине, Миртл как о цене. Если он не предпримет никаких действий, смерть Миртл, его триумф, его ошибка, его боль — все это рухнет. «Забудьте». Скрибнер замерла, ее плечи дернулись, а затем опустились. Она повернулась к нему, слабо моргая, в ее глазах читалось замешательство. «Ах… мистер Риддл, — медленно произнесла она невнятным голосом, — что вам нужно было?» Губы Тома сжались. Его маска легко вернулась на место. «Ничего важного, мадам. Я сам найду». Он прижал дневник к ребрам поближе, чувствуя, как холод проникает внутрь, и отступил. Хелен Эбботт, Нотт Форчун тоже предложил ему встретиться с ними обоими в библиотеке. Он заметил их возле «Рун», Нотт лениво прислонился к книжной полке, а Хелен Эбботт шла рядом. Она посмотрела на мальчика с тем мягким, испуганным восхищением, которое Том находил одновременно предсказуемым и смутно отталкивающим. Заметив его, Хелен напряглась. Ее улыбка померкла, и она крепче сжала ремень своей сумки. Нотт же, напротив, слабо усмехнулся. «Ты выглядишь измученным, Риддл», — протянул Нотт, его глаза были полны любопытства. «Долгая пятница?» Том наклонил голову, маска сгладилась, но он ничего не сказал. Он подошел ближе, и Хелен инстинктивно спряталась за Ноттом, как кролик, ищущий укрытие. Нотт тихонько усмехнулся. «Знаешь, ты ее пугаешь». Взгляд Тома задержался на Хелен, на ее нервном взгляде, на ее рту, приоткрытом, словно она хотела что-то сказать. Что-то опасное. Он почти слышал, как имя Миртл дрожало у неё на языке. Он не стал рисковать. Он плавно и уверенно прошёлся рукой под мантией. Они даже не заметили лёгкого взмаха его палочки, пока не стало слишком поздно. «Забвение». Заклинание вспыхнуло, тихо и безжалостно. Оба напряглись, вздрогнули, а затем моргнули, словно просыпаясь от глубокого сна. Нотт растерянно потёр висок. Он нахмурился, но острое подозрение в его глазах исчезло, притупившись. Хелен быстро моргнула, страх всё ещё читался на её лице, но был оторван от своего источника. Том прошёл мимо, его шаг был спокойным, собранным, как будто ничего не произошло. Позади него их невнятные голоса сбивчиво перекликались в смутном разговоре, но опасные нити оборвались. Связь между ним и маленькой девочкой в ​​очках исчезла. Он не оглянулся. Пивз. Тому потребовалась большая часть дня, чтобы выследить Пивза. Полтергейст никогда не стоял на месте, никогда не был предсказуем и уж точно никогда не оказывался там, где хотелось. Том бродил по давно опустевшим коридорам, эхо его ботинок заглушалось амулетами, прислушиваясь к характерному визгу смеха или звону какого-нибудь украденного предмета, упавшего сверху. Наконец, возле оружейной на третьем этаже, он нашел его. Пивз сидел вверх ногами на стропилах, бессвязно напевая и жонглируя тремя чернильницами, которые ему не принадлежали. Когда Том появился в поле зрения, его голова резко повернулась набок, и улыбка тут же стала шире. «О, если это не страшный Томми Риддл!» — пропел Пивз, уронив одну чернильницу, которая тут же разбилась. «Как всегда, затеваешь что-то недоброе? Или, может быть… это тебе взбредет в голову?» — расхохотался он. Челюсти Тома сжались. Пивз слишком часто оказывался не в том месте: смеялся, когда плакала Миртл, презрительно ухмылялся, когда Том появлялся рядом с ней. Однажды он даже застал их поздно вечером в укромном месте. Он не мог этого допустить. «Пивз», — тихо сказал Том, уговаривая. — «Спускайся. У меня для тебя игра». Полтергейст радостно закружился в воздухе, фыркнув. «О, староста с игрой! Или, может быть, желание принца Слизерина?» Палочка Тома уже была наготове, его стойка была свободной, а взгляд острым. Он не мог позволить себе ошибку. Призраки — скользкие, неуправляемые существа, и Пивз — тем более. Его натура делала его неуравновешенным, неподвластным контролю. Заклинание должно было быть сфокусированным, точным, устойчивым. «Забвение!» Заклинание рассекло воздух, как нож. Пивз вскрикнул и отскочил в сторону, две чернильницы взорвались, ударившись о каменный пол. «Наглая змея!» — завыл он, смех его исказился от паники. «Накидываешь свои мерзкие проклятия на бедного Пивзи, что ли?» Том не дрогнул. Его хватка усилилась, взгляд сузился до одной точки. Лицо Миртл невольно поднялось. Ее широкие очки, ее застенчивый смех, ее имя, сорвавшееся с его губ. Он ухватился за это, острое и болезненное, используя его, чтобы обострить свою волю. Он подождал, пока Пивз подъедет ближе, дразня, а затем снова щелкнул палочкой. «Забвение!» На этот раз свет попал точно в цель. Пивз замер на месте, его ухмылка померкла, глаза закатились, а затем снова выпрямились. Он быстро моргнул, посмотрел на Тома с неясным, озадаченным выражением лица. «Что… что это тогда?» — пробормотал он, голос был пустым, без привычной искры. Он снова моргнул, затем вяло фыркнул. «Забыл, что делал. Ха! Наверное, ничего особенного. Ваше Величество», — усмехнулся он Тому и, замедляя шаг, растерянно пробормотал что-то себе под нос, умчался по коридору. Том выдохнул, чувствуя, как боль в груди усиливается от приложенных усилий. Пивз был опасен, но для него — нет. Удовлетворение было поверхностным. Серая Леди. Он осторожно закрыл дневник и задержал руку на его поверхности. Хелена Равенкло будет самой сложной, он знал. Она слишком много видела, слишком много понимала, подозрение глубоко вплетено в ее бледный взгляд. Стереть ее память будет непросто. Возможно, даже невозможно. Ему понадобится сила. Точность. Контроль, которого у него еще не было в полной мере. Он будет ждать. Он будет готовиться. — Теперь Том ждал. Дневник тяжело лежал у него на коленях, его кожа все еще была помятой и влажной, пока он бродил по коридорам. Часы тянулись медленно, а в замке так и не прозвучала тревога. Ни пронзительного крика девушки, спотыкающейся в туалете. Ни шелеста шагов, ни громогласного голоса профессора, зовущего на помощь. Он наполовину ожидал этого, наполовину готовился к бледному лицу Диппет, к пронзительному взгляду Дамблдора, к тому, что школа задрожит и зашепчет вслед за мертвой девушкой. Но ничего не произошло. Тишина давила сильнее любого крика. Замок гудел своей обычной жизнью. Скрежет перьев, смех, эхом разносившийся по далеким коридорам, радость от предстоящих каникул. Отсутствие Миртл пронизывало его, словно призрак, которого никто не замечал. Никто по ней не скучал. Никому не было дела. Он сжал челюсти. Несмотря на всю свою безграничную преданность, все свои неуверенные слова любви, Миртл Уоррен была невидима для мира, в котором жила. И теперь она стала невидима после смерти. Возможно, это была самая жестокая правда из всех. Во время ужина, когда в зале было шумно и невнимательно, наступила тишина. Олив Хорнби ворвалась, бледная, как пергамент, с распущенными волосами и сумкой, наполовину сползшей с плеча. Ее обычной ухмылки не было. Губы дрожали, глаза были широко раскрыты и полны отчаяния. Она даже не взглянула на стол Равенкло, где ее друзья ждали ее. Она направилась прямо к столу профессоров. Взгляд Тома проследил за ней. Мало кто это заметил. Гриффиндорцы все еще ликовали по поводу какой-то победы в квиддиче, хаффлпаффцы спорили о тыквенных пирожках. Но Том наблюдал, как она, петляя между скамейками, чуть не споткнувшись, прижалась к Дамблдору, вцепившись рукой в ​​край его рукава. Ее слова были слишком тихими, чтобы расслышать, но он уловил их форму. Лицо Дамблдора замерло, мгновенно став серьезным. Его глаза потемнели, когда он наклонился, чтобы послушать, его рука на мгновение сжала плечо Олив, прежде чем он повернулся к директору Диппету. Том увидел, как лицо Диппета побледнело, как болезненная бледность распространилась, когда слова переходили от одного к другому. Вилка Диппета зазвенела о тарелку, никто этого не заметил. А затем за учительским столом воцарилась тишина. Дамблдор снова прошептал, и они с директором поднялись. Не с шумом, не с объяснениями. Они двигались тихо, почти незаметно, словно пытаясь сдержать трещину, прежде чем она расколет весь зал. Олив шла позади них, перебирая руками юбку. Свечи мерцали в бра. Том аккуратно нарезал мясо и тщательно жевал, его маска была безупречной, глаза не отрывались от удаляющихся фигур профессоров. Тишина наконец нарушилась . Миртл Уоррен умерла в пятницу, 13 июня 1943 года. Всего за день до своего шестнадцатого дня рождения. Том отвез бы ее в Хогсмид. Он представлял, как ее лицо озаряется радостью, когда он покупает ей ленточку для волос, возможно, плитку ее любимого шоколада. Она бы рассмеялась над чем-нибудь из того, что он сказал, нервничая и сияя, слишком крепко сжимая его руку. Позже, когда никто не увидит, он бы поцеловал ее в тени за магазинами, позволил бы ей сиять и сиять, пока она не загорится только для него. Она бы обожала его, и он бы позволил ей это. Таков был план. Но она была мертва. Туалет был закрыт, профессора перешептывались за закрытыми дверями. Они дождались окончания комендантского часа, когда замок уснул, прежде чем осмелиться переместить её. Том всё равно был там. Скрытый в темноте, прижавшись спиной к холодному камню, с тяжёлым дневником на груди. Он услышал их раньше, чем увидел: слабый скрежет ботинок по полу, приглушённый голос Дамблдора, приглушённые ответы других. А потом они пришли. Носилки медленно проплыли по коридору, белая простыня накрыла маленькое тело. Её фигура была безошибочно узнаваема даже сквозь покрывало: хрупкая, нежная, неподвижная. Дыхание Тома замерло в горле. Профессора торжественно шли рядом с парящими носилками, склонив головы, словно в молитве. Свет свечи мерцал на простыне, бледный на бледном, и тут он увидел это. Её руку. Она соскользнула из-под покрывала, свободно свисая сбоку. Он не мог отвести взгляд. Эту руку он держал собственнически, рассеянно, словно она принадлежала только ему. Эта рука скользила по его груди, касалась челюсти, цеплялась за него в моменты страха и нужды. Эта рука набрасывала его на бумаге, рисовала мир таким, каким она его видела, дрожала, когда давала ему клятву. Теперь она безжизненно покачивалась в такт движению носилок. Бледная, окоченевшая, лишенная всякого тепла. Пальцы, которые когда-то обвивали его, теперь сжимались в пустоту, не тянулись ни к чему. Он все глубже погружался в тени, впиваясь ногтями в кожу дневника, пока она не начинала царапать кожу. Он не мог оторвать взгляд от этой руки. Он хотел схватить ее, спрятать, притянуть обратно к себе. Это была последняя часть ее, которую когда-либо увидит мир. И именно он отнял ее у него. Носилки только что свернули за угол, когда Том почувствовал это, это легкое покалывание в затылке, ощущение, что за ним наблюдают. Он заставил себя отвести взгляд от последнего взгляда на руку Миртл и сдержал выражение лица, крепче сжимая дневник под мышкой. «Мистер Риддл». Голос был тихим, но он прорезал тишину. Том обернулся. Дамблдор стоял в нескольких шагах от него, слабый свет фонарика отражался в четких линиях его лица. Его взгляд был прикован к нему, не моргая, как будто он был там достаточно долго, чтобы все увидеть. «Уже довольно поздно выходить из своей спальни, не так ли?» — тихо сказал Дамблдор. В его голосе не было улыбки. Только серьезность. Маска Тома сползла на место. Его плечи расслабились, губы слегка изогнулись, он стал воплощением добросовестного старосты. «Я должен был увидеть своими глазами, профессор. Правда ли это?» На мгновение Дамблдор лишь пристально смотрел на него, его глаза были глубокими и проницательными, словно он хотел пронзить насквозь безупречную поверхность одежды Тома. Затем он подошел ближе, еще больше понизив голос. «Хочешь что-нибудь мне сказать, Том?» Вопрос поразил, как лезвие. Том замер, дыхание перехватило, пальцы сжали дневник так крепко, что кожа заскрипела. В голове раздался рев. Крик Миртл, шипение василиска, пустота внутри него расширялась. Он заставил себя дышать, собрать всю свою выдержку, каждую стену, которую он возвел в своем сознании. Затмить. Затмить. Затмить. Вытеснить. Заглушить воспоминание. Он поднял подбородок, встретившись взглядом с Дамблдором, его голос был мягким, почти безразличным. «Нет, профессор. Ничего». Слова были ядовитыми, но звучали размеренно. Взгляд Дамблдора задержался на нем еще на мгновение, слишком долго, и Том почувствовал, как первая капелька пота выступила у него на затылке. Наконец, профессор кивнул. Медленно, размеренно. «Хорошо. Вам следует вернуться в свою комнату в общежитии. Спокойной ночи, Том». «Спокойной ночи, профессор». Том резко повернулся и зашагал прочь, сердце бешено колотилось . Он не сбавлял шаг, пока его полностью не поглотила темнота. Только тогда он выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание, эхо имени Миртл все еще оставалось где-то глубоко в его груди. Он едва чувствовал, как ноги несут его вниз по холодным каменным коридорам, грудь все еще была втянута и болела. Каждый шаг был борьбой. Не с усталостью, а с бурей, которая царапала его самообладание. Он заставил себя сдаться, заставил холодную маску снова надеть на лицо. Ему нужен был контроль. Ему нужна была тишина. Над ним возвышалась башня Равенкло, ее винтовые лестницы были залиты синим светом факелов. И там, наполовину скрытая в мраке арки, она ждала. Серая Леди. Ее полупрозрачная фигура слабо светилась в тенях, волосы развевались, словно на невидимом ветру. Ее взгляд сразу же нашел его. Острый, проницательный, неумолимый. Она рванулась вперед, ее призрачное тело пронеслось по воздуху с воем. Прежде чем Том успел собраться, она прошла прямо сквозь него, по его позвоночнику пробежал леденящий холод, такой резкий и сильный, что он чуть не упал на колени. Хелена резко повернулась, сжав руки, словно желая ударить, разорвать, растерзать его, но ничего не могла сделать. Она была призраком, а он был жив. «Ты», — прошипела она. Ее голос дрожал от ярости, высокий и звонкий, эхом разносившийся по залу. Том ничего не сказал. Ему это было не нужно. Он видел это на ее лице, она и так знала. «Ты думаешь, я не смотрю? Ты думаешь, я не вижу?» Ее фигура дрожала, ярость искажала края ее полупрозрачного платья. «Моя родная, мое милое дитя, она доверяла тебе. А ты уничтожил ее». Ее крик все еще вибрировал в камнях, когда снова воцарилась тишина, густая и гнетущая. Она парила перед ним, дрожа от ярости, ее бестелесная форма мерцала от силы ее эмоций. Том медленно выпрямился, его лицо было бледным, но спокойным, голос — тихим и низким. «Это был несчастный случай». Слова вырывались из него с трудом, медленно, словно вырванные из какой-то бездны. «Я пытался защитить её. Ты не понимаешь. Я не хотел этого». Глаза Елены расширились, ярость разгорелась ещё сильнее. «Защитить её? Ты называешь это защитой? Она мертва!» Его челюсть сжалась, но тон не изменился. Не было ни огня, ни отрицания, только истощение. «Я не хотел…» Он запнулся, маска чуть не соскользнула, затем с холодной точностью снова натянула её. Его взгляд стал острее. «Она любила меня. Она доверяла мне. Я хотел защитить её». Крик Серой Леди прервал его, острый, как разбивающееся стекло. Она снова бросилась вперёд, пронзив его грудь, как ледяное копье, оставив его задыхающимся и дрожащим. «Не смей использовать её любовь как свой щит!» — закричала она. Её голос дрогнул, в нём переплелись горе и ярость. «Ты чудовище, Том Риддл». На этот раз Том промолчал. Он просто стоял, неподвижный, как камень, сжимая дневник у себя на поясе, словно бросая ей вызов. Воздух между ними пульсировал от ее ярости и его молчания. Лицо Хелены исказилось, горе и ярость пронизывали каждое слово. Ее голос заполнил коридор, эхом отдаваясь, словно похоронная песня. «Она любила тебя. Она любила тебя всем своим глупым, нежным сердцем. Ты никогда не заслуживал этого, никогда не заслуживал ее. Никто не заслуживал. Она была чиста, она была невинна. А ты…» Ее фигура содрогнулась, голос прервался, став резким и надломленным. «Ты уничтожил ее. Ты забрал единственный свет, который у нее был, и погасил его». Руки Тома дрожали, пустота внутри него сжималась. Он сжал челюсти, но ее слова звучали все быстрее, резче, словно удары. «Она была прекрасна. Она была добра. Она была всем тем, чем ты не являешься. И она…» «Довольно!» Крик вырвался из него громче, чем он хотел, и эхом разнесся по коридору, словно щелчок кнута. Дыхание стало прерывистым, лицо бледным и изможденным, глаза сверкали чем-то более темным, чем ярость. Хелена замерла, ее призрачная фигура дрожала в свете факела. «Ты смеешь заставить меня замолчать?» — прошипела она. «Я разоблачу тебя. Я расскажу Дамблдору, что ты сделал. Я добьюсь того, чтобы тебя раздели догола и испортили за это, Том Риддл…» Но прежде чем она закончила, он уже пришел в себя. Его лицо изменилось, сгладилось, стало более четким, словно маска, которую он так хорошо носил. Спокойствие вернулось, совершенное и холодное, как будто вспышки гнева никогда и не было. Его голос прозвучал мягко, почти нежно, пугающе точно. «Нет. Ты не будешь». Ее глаза расширились. «Ты не будешь», — повторил Том, прижимая дневник к груди. «Потому что ты не вспомнишь. У меня уже есть все, что мне от тебя нужно. Ты сказала мне, где лежит диадема. Это все, что имеет значение». У Хелены перехватило дыхание, она вздрогнула от внезапного ужаса. «Тебе не нужно помнить Миртл», — пробормотал он почти ласково. «Никому не нужно». Она отшатнулась, ее фигура бешено задергалась, глаза расширились от ужаса. «Ты…» — Ее голос дрогнул, тонкий и острый, как стекло. «Ты хочешь стереть ее? Ты хочешь отнять у нее даже это? Ее любовь, ее память, ее имя. Отнять все это, как будто ее никогда не было?» Взгляд Тома был неподвижен, он не моргал, дневник крепко сжимал в руке. «Ты не можешь», — прошептала Хелена, ярость в ее голосе сменилась горем. «Ты не можешь. Если ты это сделаешь… никто не вспомнит, что она когда-либо любила тебя. И ее не станет, ее действительно не станет». Впервые на ее лице не было ярости, только беспомощная боль человека, наблюдающего за очередной смертью. Губы Тома слегка изогнулись, не в улыбке, а в чем-то более жестком, холодном. «Да». Ее рот приоткрылся, но звука не последовало. Она лишь смотрела, дрожа всем своим полупрозрачным телом, пока он поднимал свою палочку. Заклинание уже формировалось на его губах. «Стереть память».