Часть 29.Призрак

Июль 1943 г. К тому времени, как Том добрался до подземелий, пустота внутри него пронизывала его до костей. Его тело двигалось бесцельно. Коридоры расплывались, лестницы исчезали под ногами. Он сумел открыть дверь своей спальни, проскользнуть в затененную комнату и рухнуть на кровать. В тот момент, когда его голова коснулась подушки, сон затянул его внутрь. Не отдых, не передышка. Просто темнота, готовая поглотить его. А потом пришли сны. Ее глаза в ночь Хэллоуина, широко раскрытые от ужаса и света свечей, ее рука дрожала в его руке. Ее смех в отеле «Гранд Нортерн», нервный и слишком невинный, ее дыхание, затуманивающее холодом, когда она плотнее затягивала шарф на улицах Лондона. Мягкость новогодней ночи, ее растрепанные волосы, румяные от шампанского щеки, ее голос, шепчущий, что она никогда не хотела ничего большего. Ее губы отчаянно прижимались к его губам, словно она могла унести их обоих в другой год. Каждое воспоминание возвращалось острее, чем когда оно было пережито. Слишком яркое. Слишком тяжелое. Ее лицо плыло перед ним, достаточно близко, чтобы до него дотронуться, но когда он потянулся к ней, ее фигура ускользнула сквозь его руки, как вода. Она не была жива. Но она и не была мертва. Сны душили его, сжимая грудь, высасывая воздух из легких. Он пытался вырваться из постели, но его тело оставалось застывшим, запертым в бесконечном цикле ее голоса, ее смеха, ее молящих глаз. Её последний взгляд, полный ужаса, любви и отчаяния, врезался в него сильнее всего, повторяясь снова и снова, пока не поглотил его целиком. Том метался в постели, потея и дрожа, но сон цеплялся за него, как саван. Она была повсюду и нигде одновременно. Он проснулся сдавленным вздохом, простыни скрутились вокруг него, словно сковывая, кожа блестела от пота. В общежитии было еще темно, освещенное лишь слабым светом зеленоватых факелов подземелий. Дыхание было прерывистым, сердце колотилось так сильно, что причиняло боль. Образы преследовали его, даже когда он сел. Лондон военного времени, Рождество, последний взгляд перед тем, как проклятие поразило ее. Ее голос был повсюду, ее запах висел на его одежде, ее глаза горели за его веками каждый раз, когда он моргал. Он сильно прижал ладони к вискам, впиваясь в них, пока кожа не побелела. «Стоп», — прошипел он про себя, но ее имя все еще эхом звучало в его голове. Это было невыносимо. Он свесил ноги с кровати, вцепившись в матрас, пока костяшки пальцев не побелели. Это был не он. Это не должен был быть он. Он высек свою душу для бессмертия, он сделал то, о чем другие только мечтали. Ему было суждено стать сильнее, преодолеть слабость, горе. И всё же вот он. Дрожа, как ребёнок в тёмном приюте, преследуемый призраком девушки, которую он уже потерял. В груди поднялась ярость, яркая и холодная. Он ненавидел сны, ненавидел воспоминания, ненавидел себя за то, что не мог от них избавиться. Он ударил кулаком по матрасу, сжав челюсти. Этого было достаточно. Если бы только был способ это прекратить. Стереть эти чувства. Стереть себя из памяти, вычеркнуть её из своих мыслей так же, как он вычеркивал её из мыслей всех остальных. Оставить только силу, знание, победу без боли. Он сидел там, сгорбившись, глаза горели в тусклом свете, дневник лежал под матрасом тяжёлым, словно обвинение. Он ещё не знал, как. Но он найдёт способ. Он не будет так жить. — В Большом зале воцарилась тишина, когда Том вошел вместе с остальными слизеринцами. Даже зачарованный потолок, обычно сияющий июньским небом, теперь повис в полумраке, окутанный тяжелыми облаками. Длинные столы были заставлены едой, но никто, казалось, не прикасался к ней. Шепот повис в воздухе, словно дым, но тут же затих, когда директор Диппет поднялся, чтобы заговорить. Его голос был тонким, дрожащим. «Ученики Хогвартса… с глубочайшей скорбью я должен сообщить о трагической гибели молодой ученицы Миртл Уоррен из факультета Равенкло. Ее нашли вчера при обстоятельствах, которые до сих пор расследуются. Мы… мы просим вас проявить терпение и доверие, пока мы выясняем правду о случившемся». По залу прокатилась волна беспокойства. Некоторые ученики нервно поглядывали на своих друзей, другие лишь смотрели на свои тарелки. Морщинистые руки Диппета сжимали трибуну, губы его были бледными. «Уверяю вас, — продолжил он, — профессора неустанно работают над обеспечением вашей безопасности. Но в свете этого ужасного события возможно, даже вероятно, что семестр закончится раньше. Ваши родители будут уведомлены в течение недели». Последовавший за этим ропот был приглушенным, тревожным. Том сидел среди рыцарей, его лицо было застывшим в той же бесстрастной маске, что и у них. Но пока Нотт склонялся к Малфою с шепотом, пока Блэк рассеянно постукивал вилкой по тарелке, Том ничего не чувствовал. Ни печали. Даже триумфа. Только эхо вчерашнего опустошающего ужаса, холодный груз, поселивший в его груди. Затем, рядом с Диппетом, поднялся Слагхорн. Его тяжелое лицо было серьезным, его обычный жизнерадостный тон сменился на более тихий. «Я хотел бы сказать несколько слов о мисс Уоррен», — начал он, его голос разносился по тишине. «Она была застенчивой девушкой. Тихая. Но я верю, что в ней таилась огромная искра. Особенно в моей области, она была превосходным пивоваром. Осмелюсь сказать, у нее был редкий талант к зельеварению. Одна из лучших на своем курсе». По коридору прокатился тихий гул. У Тома перехватило дыхание, слова обрушились на него, как удар. Превосходно разбиралась в зельеварении. Ее смех в библиотеке. Ее аккуратные руки. То, как она сжимала маленький флакончик с пробкой, который они украли. Флакончик, предназначенный для экспериментов, флакончик, о котором она шепталась, словно это был их общий секрет. Лакримора. Эта мысль поразила его как молния. Его взгляд метнулся к преподавательскому столу, к лицу Слагхорна, к рядам студентов, сидевших в настороженном молчании. И наконец, в нем вернулось тепло. Если Лакримора может заглушить воспоминание, то, возможно, она может сделать больше. Возможно, она может освободить его. Он быстро опустил взгляд, позволяя маске вернуться на место. Для любого наблюдателя он был просто ещё одним студентом, сидящим в торжественном молчании. Но внутри него ощущалась пустота. И Том Риддл наконец снова начал строить планы . Подземная камера под замком снова закрылась, чудовище замолчало в своем логове. И вот рыцари собрались в своей потайной комнате, воздух был пропитан дымом свечей и неспокойным ожиданием. Нотт откинулся на спинку стула, по его лицу расплылась кривая ухмылка. «Что ж. Похоже, проклятие все-таки имеет зубы. Не только камень, но и смерть. Жаль, что меня не было рядом, чтобы увидеть лицо Хорнби, когда она нашла это грязное тело». Лестранж резко и грубо рассмеялся. «На одного грязнокровку меньше, которая воняет в замке». Он поднял бокал, делая шутливый тост. «За очищение». Малфой слабо усмехнулся, хотя его бледные глаза метнулись к Тому, словно проверяя, уместна ли шутка. «Тем не менее, это… тревожно, не так ли? Мертвого студента не так легко сметти, как горсть окаменевших существ. Профессора будут…» — «…суетиться, как испуганные куры», — перебил Лестранж. «Тем лучше». Только Орион Блэк не смеялся. Он сидел, уперев локти в колени, сложив пальцы под подбородком, молча. Его глаза были прищурены, выражение лица нечитаемо. Том, в углу, наблюдал за ними со своей обычной неподвижностью. Он позволил шуму разгореться еще немного, позволил высокомерию кипеть. Затем, тихим словом, он прервал его. «Это не совсем то, чего мы хотели», — сказал Том спокойным, но стальным тоном. «Мы привлекли слишком много внимания. Профессора уже взволнованы, и Диппет закроет школу, если это продолжится. Это не наша цель». Остальные обменялись взглядами. Малфой быстро опустил глаза. Улыбка Лестранжа померкла. Нотт нервно постукивал пальцами по столу. Том продолжил точно и размеренно. «Мы подставим Хагрида. Его чудовище само по себе достаточно, чтобы посеять подозрения. Мы будем распространять слухи, мы будем направлять страхи профессоров. Акромантула — это правдоподобно. Полукровка с чудовищем в подземельях — вот и все, что им нужно». Последовала тяжелая, нерешительная тишина. Затем Лестранж снова усмехнулся, на этот раз мягче. «А что насчет Тайной комнаты?» «Мы закроем ее», — сухо ответил Том. «Пока что. Школа должна оставаться открытой. Этого требует наша работа». Снова тишина. Затем Нотт снова откинулся назад, пытаясь разрядить обстановку усмешкой. «Тем не менее, по крайней мере, один грязнокровный мертв. Наконец-то, не просто превратился в камень, а окончательно исчез». Лестранж рассмеялся вместе с ним, звук эхом отразился от камня. Блэк снова ничего не сказал. Том откинулся на спинку стула, выражение его лица было спокойным, но пустота в груди болела под поверхностью. Он позволил им смеяться. Он позволил им насмехаться. Но в его памяти бледная и холодная рука Миртл, выскальзывающая из-под белой простыни, все еще висела перед его глазами. Вечером в общежитии царила тишина, воздух был пропитан гнетущей сыростью подземелий. Остальные парни разошлись по своим делам, их смех затихал в каменных коридорах. Том сидел один на краю кровати, дневник лежал закрытый в сундуке под ним, его тяжесть была подобна биению сердца. Он полез в сундук, перебирая книги, обрывки пергамента, странные безделушки, которые он собрал для учёбы. Его движения были механическими, почти лихорадочными, он искал что-то, что угодно. И тут он нашёл это. Серебряную ленту , мягкую и потрепанную на концах. Он вспомнил ночь, когда украл её, когда проскользнул в её комнату под действием заклинания Разочарования , отчаянно нуждаясь в тепле после того, как сломался из-за какой-то неудачи. Она впустила его в свою постель без слов, нежно разворачивая его окровавленную ладонь, волосы рассыпались по подушке, когда она прошептала свои обычные извинения. Живой. В тепле. Его. Дыхание перехватило у него в горле, когда он держал ленту. На мгновение он почти позволил себе снова почувствовать её, почти. Затем он сжал её в кулаке. С резким заклинанием на кончике его палочки вспыхнули искры. Лента скрутилась, почернела и превратилась в пепел. Он осторожно опустил её в стеклянный флакон, стоявший на тумбочке перед ним. Лакримора, бледная и вязкая, всё ещё неполная. Пепел закружился, коснувшись жидкости, опускаясь, просачиваясь сквозь зелье, как чернила. Цвет слегка изменился, становясь глубже, словно сам флакон впитал то, что когда-то несла лента. Воспоминание о тепле, о комфорте, о ней. Том запечатал её взмахом палочки. Его отражение в стекле выглядело пустым, глаза слишком тёмными, губы плотно сжаты. Вот оно. Это был недостающий ключ. Привязка, чтобы связать Лакримору с эмоциями, которые он больше не мог выносить. Её тепло. Сожжённое и поглощенное. Он держал флакон в руке, его тяжесть была одновременно легкой и ужасной. И в груди стало легче. Не от утешения, а от цели. Он повернул флакон в руке один раз, два раза, наблюдая, как пепел медленно плывет по спирали в густой жидкости. Серебряная лента исчезла, поглощена, и все, что она хранила от нее, оказалось запечатано в стекле. Том откупорил флакон. Он не хотел полностью забыть ее. Дело было не в этом. Он хотел избавиться от тяжести, невыносимого напряжения в груди, от боли, словно нож в сердце, которая делала его слабее, чем он мог вынести. Ее имя, ее лицо, ее слова — все это он сохранит. Но лишенное своей силы. Пустое, пустое, терпимое. Он поднес зелье к губам и выпил. Вкус был резким и металлическим, словно он проглотил дым и лед одновременно. На мгновение ничего не произошло. Потом наступило. Прилив, словно волна, проносящаяся по венам. Зрение затуманилось, затем резко обострилось, края стали слишком четкими. Он вцепился в кровать, дыхание его было прерывистым. А потом снова она. Ее лицо в Лондоне, покрасневшее от холода. Рождественское утро, растрепанные волосы, застенчивая улыбка. Астрономическая башня, ее голос, дрожащий от клятвы. Ее последние мгновения, широко раскрытые глаза, губы, произносящие его имя. Образы мелькали быстро, невыносимо. И цвета исчезли. Ее смех приглушен, звук заглушен, как чернила, разлитые по странице. Ее тепло ушло, воспоминание о ее руке на его груди превратилось в слабое эхо без веса. Ее улыбка, некогда ослепительная своей невинностью, превратилась в ничто, кроме формы. Он все еще видел ее, но это было похоже на взгляд на фотографию, с которой кто-то стер весь свет. Миртл Уоррен осталась в его памяти, точно такой же, как и прежде. Но ее присутствие больше не пронзало его, больше не тянуло его душу к разрушению. Лента, тепло, невыносимая боль. Исчезли. Том медленно поставил флакон, его рука снова стала твердой. В груди стало легко, пусто, но боли больше не было. Он смотрел на стену, его лицо было бесстрастным, сердце билось спокойно. Она всё ещё была там. Но не совсем. Не так, как раньше. Он решил вычеркнуть из неё все краски. И она никогда не вернётся . В конце концов, все оказалось просто. Проще, чем мог ожидать Том. Рубеус Хагрид оказался на краю Запретного леса с любимым им акромантулой, его неуклюжие протесты утонули в облегчении профессоров от того, что у них появился кто-то, что можно было бы обвинить. Его исключили, не успев даже высохнуть чернила на отчете, его палочка сломалась, его имя было опорочено. Шепот распространился. Это был Хагрид. Это всегда был Хагрид. И с этими словами Тайная комната затихла. Чудовище снова уснуло. Больше никаких окаменений. Больше никаких смертей. Профессора выдохнули с облегчением, словно воздух, который они задерживали месяцами, и возвращение окаменевших студентов в лоно школы стало победным кличем. Хогвартс не закроется. Учебный год закончится. Жизнь продолжится. Но произошли перемены, тонкие, но глубокие. Студенты-маглы, когда-то разбросанные по всем факультетам, теперь сближались только друг с другом. Остальные избегали их, иногда вежливо, иногда нет. « Проклятие грязнокровок» проникло в камни замка, и ни староста, ни профессор не могли его вычистить. Подозрение витало в каждом взгляде, в каждом шепоте. А Миртл Уоррен? Никто ее не помнил. По-настоящему. У двери туалета не было цветов, в классе не было свободных мест, отведенных для нее, в коридорах не было тихих соболезнований. Она исчезла так же тихо, как и жила, ее имя уже стерлось из памяти. Хелен Эбботт, когда-то ее подруга, теперь шла под руку с Ноттом. Она смеялась над его острыми замечаниями, улыбалась, когда он говорил о крови и наследии, и повторяла его слова, как будто они были ее собственными. Миртл не было, и Хелен не оглядывалась. Орион Блэк все реже появлялся на собраниях рыцарей, бормотал оправдания, его молчание было громче, чем крики Лестранжа или позёрство Нотта. Остальные насмехались над ним, но Том только наблюдал. Всё постепенно, незаметно, приняло ту форму, которую он всегда себе представлял. И всё это время Том Риддл сидел в центре, неподвластный никому, недосягаемый и холоднее, чем когда-либо . Лондон, лето 1943 года Городской воздух был пропитан угольным дымом, улицы скользкие от дождя после послеполуденной грозы, все еще хранящие скорбь по поводу продолжающейся войны. Том стоял перед узкой дверью краснокирпичного здания неподалеку от Британского музея. Он даже не колебался, постучав в одну из дверей. Потребовалось время, прежде чем защелка открылась. Когда дверь открылась, женщина выглядела старше, чем в декабре. Ее плечи были сгорблены, лицо изборождено усталостью, которая никогда не появляется от одного лишь возраста. На мгновение она лишь нахмурилась, словно не была уверена, реален ли он. Затем мелькнуло узнавание, и ее губы приоткрылись. «Томас?» — выдохнула она. Он склонил голову. Она автоматически отошла в сторону. «Пожалуйста, я… ​​войдите». Он не двинулся с места. «Нет, я просто пришел выразить свои соболезнования». Его тон был ровным, но в нем не было теплоты. Ее лицо напряглось, горе пробивалось сквозь трещины. «Я должна была сделать больше», — тихо сказала она. «Я даже не понимаю, что произошло». Взгляд Тома не дрогнул. Он полез в карман и вытащил маленькую коробочку. Открыв её лёгким движением пальцев, он показал тонкое серебряное кольцо с бледным, но примечательным камнем. Что-то вроде украшения, которое когда-то принадлежало матери, которую он едва помнил. «Это был подарок», — сказал он мягким, почти отстранённым голосом. «На день рождения». «О, Томас…» — Рука женщины сжала ткань юбки, глаза её блестели. Он закрыл коробочку и положил её ей на ладонь, прежде чем она успела закончить. Выражение его лица не изменилось. «Её могли украсть только из могилы. Лучше остаться с тобой». Она прижала кольцо к груди, тяжело моргая, дыхание её было прерывистым. «Спасибо», — прошептала она, губы её приоткрылись, словно она хотела сказать что-то ещё. Спросить, кем он был для её племянницы, или что случилось. Но Том лишь слабо кивнул. «Боюсь, мне пора идти. Желаю вам всего хорошего, мисс Уоррен». Прежде чем она успела сказать что-либо ещё, прежде чем горе попыталось затянуть его в свою орбиту, он резко развернулся и спустился по мокрым ступенькам на лондонскую улицу. Снова начался дождь, тонкий и холодный. Он приветствовал его, прикасаясь к лицу, к пустоте в груди, которая даже сейчас казалась слишком неподвижной . Осень 1943 года Том Риддл вернулся в Хогвартс на шестой курс с невиданной ранее выдержкой. Он шел по коридорам с высоко поднятой головой, в безупречной мантии, с выверенным каждым движением. Большинству он казался тем же блестящим, утонченным старостой, что и прежде. Возможно, немного более уверенным в себе, более недосягаемым. Но те, кто присматривался, те немногие, кто осмеливался встретиться с ним взглядом дольше, чем на мгновение, замечали перемену. В его глазах было что-то другое. Спокойствие, холод, словно его покрыл слой инея. Он стал меньше улыбаться, меньше говорить, но когда говорил, его слова обладали такой силой, что заставляли замолчать целые комнаты. Даже Слизнорог, который хвалил его перед всеми, кто готов был слушать, втайне признавал, что мальчик стал отстраненным. Это была не просто зрелость. Это было нечто более глубокое, странное. Холод, казавшийся нечеловеческим. Чего никто не мог знать, чего никто даже не догадывался подозревать, так это то, что Том Риддл больше не был целым. Часть его была отсечена, скрыта, запечатана. Он держался с гордостью, с элегантностью, граничащей с высокомерием, но под этой маской пульсировала пустота. Пустота там, где когда-то что-то было. И хотя он никогда не показывал этого, редко позволял этому разрушить его маску, иногда в тишине замка он чувствовал это. Слабое эхо в груди там, где должно было быть тепло. Напоминание о том, что он потерял и что выбрал. Том Риддл становился чем-то другим. Чем-то большим. Чем-то менее человечным. — В коридорах еще была ночь, каждая тень истончалась под светом фонарей. Шаги Тома мягко эхом отдавались по каменным плитам, когда он шел в патруле старост, его осанка была собранной, каждое движение отработанным. Но под этим спокойствием оставалось это неприятное чувство. Ощущение, что за ним наблюдают. Он чувствовал это уже несколько недель, словно дыхание у него за затылком. Не Дамблдор, не профессор. Что-то другое. Он завернул за угол у коридора Заклинаний, свет палочки бледнел на камне. И тут он замер. Она была там. Парила в нескольких футах перед ним, прозрачная и слабо светящаяся в темноте. У него перехватило дыхание. На мгновение показалось, что мир перевернулся, словно он все еще был в ловушке какого-то полусна, от которого не мог избавиться. Она выглядела так же, и в то же время иначе. Ее фигура слегка размывалась по краям, очки теперь были целыми, хотя одна линза была слегка треснута, волосы слегка развевались, собранные в те же два хвостика, что и в тот день. Но именно ее глаза вырубили его. Большие, круглые, невероятно печальные, словно прикованные к нему с такой тяжестью, что у него перехватило дыхание. В них читалась боль, которую невозможно было выразить словами. Предательство, замешательство и что-то вроде узнавания. Узнавания его. Узнания того, что он сделал. А под этим — мучительная пустота, словно она знала, что какая-то часть её самой отсутствует, украдена и никогда не будет восстановлена. И Том Риддл, который мог командовать чудовищами, который мог расколоть собственную душу, почувствовал, как дрожь в его самообладании. В её глазах не было обвинения. Это было бы проще. Это было знание. Пустое знание того, кто понимал, что её стёрли не только смертью, и кто видел, что мальчик перед ней больше не того цвета, который она помнила. Впервые с тех пор, как он проглотил Лакримору, Том почувствовал, как что-то треснуло сквозь онемение. Не горе. Не вина. Что-то тоньше, острее, невыносимее. Проблеск человечности, которую он так упорно пытался уничтожить. А потом она приблизилась. Медленно, осторожно, ее рука поднялась. Слабая и мерцающая. Он не двигался. Он не мог. Когда ее призрачная ладонь коснулась его щеки, она была холодной, но ему показалось, что он ее почувствовал. Ощущение, которое ранило глубже льда. Ее глаза снова впились в его лицо, отчаянные, раненые, задавая вопросы, для которых у нее больше не было слов. Что-то внутри него сжалось. Его губы приоткрылись, и слова вырвались прежде, чем он успел их остановить. «Я не…» Его голос был хриплым, тихим. «Ты должна знать… Я не хотел…» Это было самое близкое к признанию, что он когда-либо делал. Маска пошатнулась, пусть и на мгновение. Но затем инстинкт вернулся, холодный и безжалостный. Его спина выпрямилась, лицо стало суровым, и уязвимость исчезла. Мальчик, убивший её, снова стоял там. И в этот самый момент фигура Миртл мелькнула и исчезла. Коридор был пуст. Его щека всё ещё горела холодом. Том стоял один, глядя на то место, где она была, сжав челюсти, с прерывистым дыханием. Он поправил плащ, заставил дрожать руку и пошёл дальше, как ни в чём не бывало . Том быстро научился смотреть вперед, а не назад. Он должен был это сделать. Ночь, когда она явилась ему с пустыми глазами и холодной рукой на его щеке, стала последним разом, когда он позволил себе споткнуться. После этого он заставлял себя двигаться точно, целенаправленно. Она была призраком. Вот и все. Он никогда не спрашивал себя, как это произошло, хотя в замке шептались об этом. Возможно, потому что она много раз желала этого, бормоча при жизни, что никто не будет по ней скучать, что она предпочтет остаться, чем исчезнуть. Возможно, это было просто ее упрямство, единственное, что он в ней недооценил. Она преследовала его в туалете, плача в трубы и раковины, воя тем, кто осмеливался насмехаться над ней при жизни. Олив Хорнби, в особенности, едва могла пройти по коридорам, чтобы рядом с ней не появлялась призрачная фигура Миртл, шепчущая и насмехающаяся, пока она не убегала. Ирония была горькой. Миртл стала для него большей помехой после смерти, чем когда-либо при жизни. И Том избегал ее. Намеренно. Он не хотел рисковать повторением подобной ситуации. Малейшая потеря самообладания чуть не сломила его, и он не допустит, чтобы это повторилось. Поэтому он тщательно прокладывал свой путь, держался других этажей и приучил себя ничего не чувствовать, когда по трубам доносилось слабое эхо ее плача. Рыцари тоже изменились. Орион Блэк отделился, поглощенный целиком острыми амбициями Вальбурги и будущим, ожидавшим его за стенами замка. Но к нему присоединились и другие. Эйвери, Розье, Малсибер. Они заполнили пустые места, полные энтузиазма, жестокие и преданные видению Тома. Круг не сузился, он эволюционировал. И у Тома были другие дела. Дневник был лишь началом. Он не собирался оставаться привязанным к одному крестражу. Он изучал, экспериментировал, расширял свои горизонты. Горизонт перед ним простирался в бескрайние темные просторы, и он готов был пройти по нему каждый шаг. Но некоторые вещи невозможно было воссоздать. Даже ему. Он больше никогда не ступал в Комнату Требований, по-настоящему. Дверь открывалась, когда он этого хотел, да, но она никогда не воссоздавала комнату, которая когда-то была их. Кровать королевского флота, витражное окно, изливающее невозможный свет, хрупкая иллюзия убежища. Он пытался один раз, может быть, два. Но Комната оставалась пустой, непоколебимой. Словно и она решила забыть. Комната была не единственным, что так и не появилось. Однажды ночью заклинание Патронуса возникло почти случайно, вспышкой серебристого света, рожденной из воспоминания, которое он не хотел так бережно хранить. Ее смех, ее тепло, прижатое к его груди, ее глупый маленький кролик, моргавший на него такими же круглыми глазами, как и у нее. Но теперь это воспоминание исчезло. Не стерто, не забыто, а лишь размыто, лишено цвета и веса, пока не потеряло всякий смысл. Он сам выбрал это. Он выжал это из себя. И без этого очарование было невозможно. Свет погас. Патронусы были для тех, кто мог привязать себя к теплу, к счастью, к хрупкой нити человечности, которая все еще связывала их с миром. Том Риддл разорвал эту нить. Намеренно. Какая бы серебристая фигура ни жила в нем когда-то, она умерла вместе с ней. И Миртл… она позволила ему. То ли из-за горечи, то ли из-за какой-то скорби, она позволила ему сворачивать за углы, не находя её там. Она большую часть времени проводила в туалете, погруженная в своё горе. И хотя он заставлял себя никогда не задерживаться, никогда не прислушиваться, иногда во время ночных патрулей он поднимался на второй этаж. Он останавливался в тишине, напрягая слух, пытаясь уловить звук, который, как он говорил себе, ему не хотелось слышать. И иногда, когда замок был погружен в глубочайшую тень, ему казалось, что он слышит её. Девочка плачет, одна в туалете. Всё ещё там. Всё ещё там. — К тому времени, как Том Риддл начал превращаться в того, кем ему всегда суждено было стать, — с благоговением и страхом шептал волшебник о мальчике, который стал тенью задолго до того, как стал мужчиной, — никто не помнил, что он когда-либо знал Миртл Уоррен. Ее имя оставалось лишь в памяти как шутка, смутная история о призраке, которую студенты рассказывали друг другу, чтобы напугать на втором этаже. Стонущая Миртл, воющая зануда. Никогда не та умная девушка, которая когда-то ходила по коридорам, никогда не та, чью руку он держал, никогда не та, чьи глаза последними посмотрели ему в глаза, прежде чем он расчленил себя. Никто не спрашивал, почему ее призрак редко покидал ту ванную. Никто не задавался вопросом, знала ли она больше, чем следовало. И Миртл не могла им рассказать. Связанная темной магией, более сильной, чем горе, нитями Нерушимой Клятвы, которая запуталась в ней даже после смерти, она молчала. О нем. О том, кем он был для нее. О правде того дня. Возможно, если бы кто-то задал правильные вопросы, возможно, если бы хотя бы один человек остановился и задумался, почему призрак плакала так громко, когда его спрашивали о смерти, всё могло бы сложиться иначе. Но никто этого не сделал. И Том забыл. Или, по крайней мере, научился этому. Он запер её в пустоте своей души, в тех местах, которые сам решил разрушить, пока она не превратилась в ещё одну тень, ещё одно эхо, которое не имело значения. Ей не было места в грандиозных, закручивающихся планах, заполнявших его ночи. Ни трона в империи, которую он себе представлял, ни места в будущем, которое он высекал из тьмы и крови. Она никогда не была для него чем-то большим, чем мимолетная нежность, тепло, прижатое к нему, когда мир становился слишком резким. И все же он был для нее всем. Ее единственная история, ее единственная черта в бесконечной серости. Она не вписывалась в наследие, которое он создавал. И он не мог вечно оставаться в той тихой преданности, которую она так щедро дарила. Но все же она нашла способ остаться. Не как его равная, даже не как воспоминание. А как нечто, что задерживалось, полузабытое в камнях замка, плача в трубах, преследуя углы, в которые он больше никогда не ступит. Том Риддл стал многим. Но Миртл Уоррен осталась. Где-то между любовью и разрушением, между тишиной и вечностью, она оставалась.