Часть 24

— Я беременна, — говорит Юки Фую шестнадцати лет, и Обито сдерживается, чтобы не упасть лицом в стол. Дверь скрипит, когда закрывается обратно, и Кисаме исчезает, как будто ничего не слышал; Обито не кричит ничего невразумительного в духе, что не он отец ребёнка, но чувствует себя достаточно эмоционально скомпрометированным, чтобы это сделать. Вместо всех малодушных поступков, что пронеслись в его голове, Обито лишь складывает руки перед собой. — А зачем сообщать об этом мне лично? — для чего, чёрт подери, у него есть несколько чуунинов-секретарей внизу. У него есть нехорошее предчувствие; более того, разве девочка не рожала года два назад? Как Мизукаге, он должен быть рад, что кто-то восстанавливает их ряды повышением деторождения, но не такими же темпами; он задумывается об этом на секунду. — Ты ведь знаешь, что если хочешь отстранение от службы, ты могла меня просто спросить, а не уходить в декрет? Такое часто происходило во время войны, некоторые куноичи предпочитали беременеть и уходить отставку, чтобы воспитывать ребёнка, чем продолжать бесконечные сражения, где в итоге бы погибли. Он был почти уверен, что его тётя сделала именно так, ибо это было пугающим совпадением; впрочем, его тётя также никогда не сбегала от сражений, поэтому он мог чего-то не знать в этой истории. — Я всегда хотела большую семью, — говорит Юки, её голос по-девичьи нежный и всё ещё слишком молод для восприятия Обито. С другой стороны, он никогда не был отцом за тридцать пять лет жизни, и не уверен, что станет в будущем. Он откидывается на спинку стула, шумно вздыхая под маской; есть ещё один вопрос, который его волнует. — Ты не принимала абортивное в больнице, верно? — в том инциденте (и его кровь бурлит каждый раз, когда он думает об этом), к счастью для его оставшегося здравомыслия, было лишь две куноичи. Мэй, как ему известно, приняла даже два разных препарата, чтобы наверняка, а Юки, как заметно, лишь сделала вид, что согласна с этим. — А Момочи знает? — Я могу воспитать ребёнка сама, — уверенно и стойко говорит Юки, отбивая возражение, которого не было. Обито буквально чувствует, как его седых волос становится больше. Однажды он заметил их в зеркале, с недоумением подняв чёлку; часть его волос в правой части головы, где раньше был шрам, поседели до белизны; у него есть подозрения, что это из-за чакры Джуби, которую он одолжил в битве с джунчурики, как и в прошлый раз в конце света, что начал сам. Он морщится и хочет потереть переносицу, но сдерживается, ведь иначе придётся снять маску. Без части Зецу в теле, он действительно стал уставать; если бы Обито знал, то никогда бы не совершил тот импульсивный поступок поставить точку в своём вторичном существовании. Это не говоря о том, что он снова может спать — этот опыт более сюрреалистичный, чем он мог бы ожидать. — Дело не в том, что ты можешь или нет, Хаку — замечательный ребёнок и ты хорошо с ним справляешься. Я говорю о том, что парень может захотеть узнать, что станет отцом. Возможно, он даже будет рад этому, — замечает он, и Юки смотрит на его стол, словно тот неожиданно стал интересным; она касается своего живота рукой. — В прошлый раз никто не был рад, — тихо шепчет она, в её выдохе есть история о боли, и вновь Обито проявляется чудеса выдержки, не произнося «имя», чтобы сделать население Тумана ещё чуточку меньше. Если ему повезёт, он избавился от мусора ещё в первый раз. Обито задумывается о Момочи Забузе, он не особо слышал о нём в первой временной линии, кроме того, что тот был одним из Семи Мечей и что Какаши был, как говорят, причиной смерти этого человека. Лишь из-за последнего Обито и обратил на него внимание. В этой же жизни он знает, что это очередной подросток с острыми зубами, хороший шиноби, которого он планировал скоро повысить до джонина, и, как он знает, парень иногда ходит в Академию преподавать. Возможно, дело в политике Обито, где он разрешил любому желающему чуунину приходить и учить сопляков, ибо им чудовищно не хватает кадров (опять же, Обито — творец своих бед), но он следит за каждым, кто приближается к детям после того, как Кисаме пересказал ему историю Хакуши, какую смог разузнать. Момочи Забуза, на удивление, любит детей, хотя вряд ли готов признаться в этом сам себе. Подростки, — с усталостью и отвращением думает Обито и молится, чтобы они быстрее выросли. — Расскажи ему, это приказ, — заканчивает он, и Юки смотрит на него большими глазами; его голос понижается, слегка теплея, — если он сделает что-то неподобающее, у тебя есть разрешение Мизукаге убить его, — девочка чуть улыбается его предложению, хотя Обито, конечно, не шутил. Люди здесь почему-то уверены, что он прирождённый комик. Эти дети делают его слишком мягким.

(— Итак… — начинает Кисаме. — Я даже не буду отвечать на это, — говорит Обито, отчёт о распространении чёрной плесени в северной части деревни заставляет его бровь нервно дёрнуться. Он буквально год назад сжёг эту дрянь катоном, а она решила вернуться. Может ли это быть дальним родственником Зецу? — Я ещё ничего не спросил, — продолжает Кисаме, передавая свитки с оплатой от клиентов. Обито поднимает на него взгляд, снимая маску. — Ты правда думаешь, что у меня есть свободное время, чтобы заниматься любыми развратными действиями? Более того, учитывая количество детей вокруг меня, ты правда думаешь, что я бы не предохранялся? — он не упоминает о том, что Юки в его глазах тоже ребёнок, это должно быть очевидно. — Я бы вас не осудил, — лишь отвечает эта чёртова акула на ножках, и Обито думает, что ему надо бросить эту деревню и свалить с поста Мизукаге сегодня. — Ну-ну, Мизукаге-сама, не кипятитесь, вы можете завести себе хоть целый гарем, и никто не скажет вам ни слова. — Вон отсюда. И этот ублюдок смеет смеяться, выходя из его кабинета.)