Часть 27

Прошло десять в одном исчислении и шесть лет в другом, а храм Нака не изменился с тех пор, как он был здесь в последний раз. В первый раз Учиха Обито был здесь, когда ему почти исполнилось десять лет, в последний раз — когда он вырезал клан, вместе с Итачи, в свои двадцать три года. Каждый раз, как он ни придёт, надпись на скрижали меняется; гендзюцу переливается, печати фуундзюцу перекладываются в линии, а сообщение остаётся полным и неполным одновременно. Мудрец Шести Путей хотел предупредить их, но Чёрный Зецу переписал часть, касающуюся луны — Обито проводит пальцами по последней части, иероглифы «цукиёми» слегка бьют его электричеством, но он почти уверен, что это игра воображения. Он достает кунай, разрезая собственное запястье без дрожи или промедления; кровь Учихи проливается на скрижаль, оба его мангёку вращаются в красных глазах, жидкость течёт вниз, огибая края скрижали, и он призывает крошечную искру чакры Джуби — печати фуундзюцу вспыхивают и распространяются от скрижали по полу, стенам, потолку, лестнице. У него мало времени. В одну секунду он складывает печати окровавленной рукой, а другой достает свиток; во вторую секунду он вкладывает столько чакры, что её бы хватило на три дзюцу S-ранга; в третью секунду он чувствует приближении нескольких патрулирующих Учих и двух АНБУ Конохи (Какаши, он чувствует чакру Какаши; конечно, это должен быть именно он), а древнее фуундзюцу искажается по его воле; в четвертую секунду он призывает огонь, и пламя сжирает чакру Зецу, ложь, созданную им, и его кровь; в пятую секунду он исчезает, а Учихи врываются в храм, который выглядит таким же, как и всегда, лишь запах горящего металла выдавал нарушителя.

***

Обито спит почти весь остаток ночи, а просыпаясь, видит знакомые белые волосы рядом с собой, белая чакра слишком близко к нему; адреналин подскакивает быстрее, чем он успевает вспомнить, что уже давно не в Конохе; Хакуши мирно спит, не подозревая о том, сколько проблем доставляет своему каге — впрочем, если Обито будет честен, дело не в ребёнке, а в Бакаши. Верно, зря он ушёл от направления винить во всём этого человека, надо возвращаться к этому мышлению. Тем более, если он будет совсем честен, то вокруг Хатаке Какаши всегда происходило столько всего странного. (Он всё ещё помнит этот момент: он отправил Пейна за джинчурики Кьюби, пользователь риненгана не мог проиграть; Тоби разбирался с тем бардаком, что оставил ему Итачи, именуемо младшим братом; на подземной базе не было ни души, только он, шаринганы вокруг и свитки с того нового хранилища Учих, которые он должен был посмотреть, когда нить, о существовании которой он и не подозревал, оборвалась; его голова сама собой повернулась на запад, в направлении страны Огня, в направлении Деревни Скрытого Листа, за сотни километров от него; шаринган вращался, свободный и одинокий, а единственное, что уловил его разум отсутствующим глазом, чистое и голубое небо. — …идиот, — произнёс он в пустоту; теперь уже нет дела до мертвеца. Через воскрешения, месяцы, войну и богов, Тоби Обито увидел то же небо в глазах юноши со всепрощающим сердцем и несгибаемой волей, и он понял.) Обито вздыхает, немного шумно, немого устало, все ещё жалея, что потерял часть неуязвимости тела; его запястье болит, перевязанное заботливым ребёнком, что вцепился в него во сне. Солнце едва встало, и он думает, что мог бы урвать еще час сна, а может и два; его чакра движется медленно, лениво, словно делая ему одолжение, а потеря крови оставляет его более слабым, чем он привык за последние двадцать лет. Он проводит рукой по белым волосам, волчонок, вместо того, чтобы проснуться, прижимается ближе, держась своими цепкими пальцами; Обито уверен, что в будущем он будет с таким большим трудом отучивать его столь сильно зависеть от себя. В конце концов, он не думает, что переживёт это путешествие; не с теми врагами, против которых он выступает. И Учиха Обито бы тоже предпочёл увидеть небо или голубые глаза перед смертью.