Часть 29

Сарутоби Хирузен пытался вспомнить, когда это началось? Когда его ученик, любопытный и самый тихий, стал всё меньше понимать людей, о которых всегда задавал ему столько вопросов? Может быть, это началось в день, когда он нашёл его под летним солнцем, тычущим палкой в мёртвого кролика, мухи собирались вокруг растерзанной туши, и запах еще только начинал пропитываться гнилью; Орочимару было десять лет, у него была бледная кожа, любопытные глаза и полное отсутствие понимания жизни и смерти; рана на брюхе кролика были точной и ровной, как от разреза клинка, руки мальчика перед ним были чисты. А, может быть, это началось в день, когда умер Наваки; в тот день он потерял сразу двух учеников: Цунаде никогда не смогла бы избавиться от этого воспоминания, а Орочимару потерял последнего из трёх генинов-учеников, которых он сам ему назначил; Джирайя был в Дожде с каким-то детьми, как ему сообщили год назад, и не успел даже на похороны. Или, может быть, это началось, когда он выдвинул кандидатуру Намикадзе Минато на пост Хокаге, вместо любого из трёх своих учеников, Великих Саннинов, как их называют теперь. Может быть, это случилось в тот момент, как в его дверь, именно в его, а не в кабинет Четвёртого Хокаге, постучала неуверенная хрупкая рука, когда его жена открыла дверь. Митараши Анко, единственная ученица, которую несколько лет назад взял на воспитание Орочимару, бледная, как полотно, держащаяся за плечо, с искажённым от боли и страха лицом, умоляла его: — Пожалуйста… остановите его. Хирузен не знает, правда не знает, когда именно он потерял Орочимару, но, очевидно, это случилось задолго до того момента, как дверь в подземных коридорах открывается, и каждый из них видит картину, превосходящую по ужасу даже сцены войны. Человеческая кровь была повсюду, огромные колбы с неизвестной жидкостью светились зелёным цветом, внутри находились дети, Хирузен смог насчитать восемь, даже если не узнал никого; запах спирта и антисептика ударяет в нос наравне с медью крови, полки ломятся от свитков, и на столе, под самым ярким светом ламп, лежит еще один ребёнок; его лицо повернуто к ним, Хирузен чувствует в нем чакру, признаки жизни, даже если это самые мёртвые глаза, что он когда-либо видел у живого. — Ах, сенсей, — приветственно произносит Орочимару, он в перчатках и медицинской маске, его руки по локоть в чужой крови; Хирузену кажется, что он не может вдохнуть. — Как неожиданно видеть всех вас в такой простой день. Могли бы сказать, что загляните в гости, у меня такой беспорядок, — Орочимару оглядывается, его тон спокоен, а тело не напряжено; словно он не делал ничего плохого, словно он не калечил детей и не убивал невинных, словно жизнь и смерть так и не смогли окончательно найти своё место в его разуме за тридцать лет, что Хирузен его учил. Хирузен думал, что предательство Данзо, что вся информация о КОРНЕ, которую показал ему Минато, была разрушительна, то это… для этого у него не осталось ни сил, ни эмоций, ни сердца. Тобирама-сенсей никогда не учил его, что делать с предательствами тех, кому ты больше всего доверял; что делать, если ты понимаешь, что ты должен убить остановить собственного ученика? Он бы хотел думать, что у его учителя был бы на это ответ; однако, учитывая его отношения с Кагами, и правду, которую последний рассказал Хирузену через десять лет после смерти их сенсея (я заставил его полюбить меня, Хирузен; я внушил ему это; я влез в его голову, я использовал свой мангёку и извратил всё, что он ко мне чувствовал, потому что я глупый жадный мелочный человек, незаслуживающий жизни, — рыдал на его плече старый товарищ, выпив в три раза больше него, и Хирузен не знал, что с этим делать; он не удивился, что его друг умер от дисбаланса чакры с таким грузом на сердце), он не думает, что даже Второй Хокаге был бы способен на подобное. — Что ты натворил, Орочимару?.. — только и может спросить он, АНБУ позади него обнажили оружие, напряжённые и ожидающего нападения противника или его приказа; Хирузен сожалеет, что не предоставил весь этот вопрос Минато; но Орочимару был его учеником, он был его ответственностью, и если кто-то и должен сделать это, то он. Орочимару наклоняет голову, как в юности, как в детстве, когда считал, что ему задают слишком глупый вопрос; окровавленная рука тянется к лицу, снимая маску, обнажая спокойную и уверенную улыбку. — Почему вы делаете такое лицо, сенсей? Здесь не происходит ничего такого, чего бы не было одобрено вашей печатью, — он никогда бы не дал ни на что из этого согласия; это было слишком бесчеловечно и противоречило всему, ради чего создавалась эта деревня. Данзо, — понимает он, и чувствует себя ещё старше, чем проснулся утром. Он ничего не сделал с Кагами, когда тот признался ему, он ничего не делал с Данзо, хотя подозревал его в злоупотреблении их дружбой, он на столькое закрывал глаза, просто потому что ценил то, что их связывало… он почти уверен, что Тобирама-сенсей разочарован в каждом из них. — Ты не мог не знать, что я этого не одобрю. Ничего из этого, — говорит он с силой в голосе, он позволяет злости наполнить себя; если не злость, то печаль, а её он себе позволить не может; его ученик силён, очень силён, он не может себе позволить расслабляться. Орочимару хмыкает, насмешливо и самоуверенно. — Да, вы правы. Я знал, что вам это не понравится. Однако, я бы мог сказать, что нашёл много общего с вашим учителем, — Орочимару показывает рукой на книжные полки, полные множеством свитков, — большая часть моих опытов основана на теориях Второго Хокаге. Думаю, мы бы нашли общий язык, если бы я родился на несколько лет раньше. Хирузен думает об этом; он хочет верить, что его сенсей бы смог воспитать этого ребёнка правильно; часть его думает, что сенсей бы сделал всё ещё хуже. — Более того, — Орочимару улыбается, горделиво и самозабвенно, — я даже смог вернуть мокутон к жизни, разве это не стоило всех неудачных попыток? Цунаде должна быть мне благодарна. До Хирузена не сразу доходит, что это может значить; его взгляд снова падает на ребёнка на медицинском столе, темные глаза, каштановые волосы, черты лица другие, но если он присмотрится, если он вспомнит, то увидит Хашираму-доно и Наваки одновременно. Кровь холодеет в его жилах. — Ты не мог… — только и шепчет он; подготовкой тела и погребением Сенджу Наваки занимался Орочимару, учитель хоронил своего ученика, ему позволили это сделать; никто не открывал гроб перед могилой. Орочимару улыбается, блеснув белыми зубами, и Хирузен думает, знал ли он этого ребёнка хоть когда-либо.

(— Сенсей, а зачем вы пишите так много теорий, если никогда не собираетесь ими воспользоваться? — спрашивает Хирузен, заглядывая через плечо учителя, ему одиннадцать лет, солнце согревает его кожу, а деревня расцветает перед его глазами. — За тем же, почему я являюсь Хокаге, чтобы опередить будущее и сделать эту деревню самой сильной, — отвечает ему Тобирама-сенсей, проводя еще несколько линий иероглифов. — Звучит скучно, — отзывается Кагами, упираясь щекой в плечо их сенсея, его шаринган вращается, запоминая надписи, прежде чем он зевает, и красный блеск исчезает. — Если вы не собираетесь это проверять, то есть ли смысл рассуждать? Хикаку-сан говорит, что иногда проще сделать и проверить это. — Напомни своему Хикаку-сану, что его двоюродные братья только и жили, чтобы делать, а потом думать, — недовольно произносит их учитель, а Утатане посмеивается над Кагами; Второй Хокаге поворачивается к нему, его глаза серьёзные и тёмно-красные, — я буду молиться, чтобы не родился человек, который воплотит это в жизнь, и смею лишь надеться, что однажды появится человек, который найдёт более гуманные методы, чем я. Хирузен кивает, всё ещё не совсем понимая, зачем его сенсей пишет то, что не должно увидеть свет; то лето было тёплым и мирным, одно из немногих приятных воспоминаний в его жизни. — Всё ещё звучит скучно, — бурчит юный Учиха. — Кагами, — с нажимом произносит сенсей. — Что «Кагами», сенсей? Из-за вас перерыв растянулся на час! Давайте тренироваться! — Кагами вскакивает на ноги, широкой улыбаясь, его глаза горят ярче солнца. — Учихи и их нетерпение… — ворчит Второй Хокаге, но встает за рукой мальчика, что тянет его.)