Часть 31

Происходит один большой взрыв, разрывающий улицу. Какаши устремляется туда, бросая пакет с продуктами и забывая о такой вещи, как выходной, он всё равно не вылазит из рабочей одежды АНБУ; маска Гончей уже на его лице, а в ноги он добавляет больше чакры, чтобы стать быстрее. Он приземляется на крышу, чёрный дым поднимается в небо, полицейские Учихи эвакуируют людей, один ребёнок плачет, несколько знакомых сигнатур АНБУ распределяются в разные стороны. Они ищут кого-то, — понимает Какаши и напрягает все свои чувства; он чувствует запах крови, удаляющийся всё дальше и дальше; он не думает, когда начинает преследовать. Ошибка, которую может совершить новичок; обычно, он умнее этого. Он оказывается за оборонительной стеной деревни, проходя через давно кем-то сделанную дыру, когда понимает, что ему следует предупредить Хокаге; он отправляет теневого клона обратно, а сам выполняет свою миссию, ему дали маску Гончей не просто так. Акценты и роли меняются за одно мгновение, когда чужая рука сжимает его горло, прижимая к дереву. — Видимо, сегодня праздник призраков, — говорит Орочимару, его руки в засохшей крови, а из живота льётся его собственная кровь; этот человек не выглядит так, словно чувствует боль. Какаши складывает быстрые печати одной рукой, молния трещит между ними, обжигая чужую кожу, саннин отпускает его, и он отпрыгивает назад, оставляя между ними достаточное для манёвра расстояние, обнажая танто и шаринган. Ему лишь надо протянуть время до того, как придёт Минато-сенсей. Его зрение улучшается, чакра тратится в большем количестве, а шаринган запоминает каждое микровыражение лица, если бы Какаши не знал, решил бы, что на миг увидел скорбь (он хорошо знаком с этим чувством; он видит его каждый день в зеркале, даже если годы делают это чувство слабее, а Наруто освещает собою его дни). — Я предлагаю вам сдаться, — всё же выговаривает Какаши, его горло першит, а на шее наверняка останутся синяки, если он не даст Рин залечить себя. Саннин усмехается, насмешливо и гротескно. — Твой отец угрожал убить меня, когда я предам деревню. Не хочешь ли воплотить его обещание в жизнь? — звучит спокойным замечанием, и Какаши хмурится, в последние годы мало кто вспоминал его отца; ещё реже это было без оскорбительного подтекста. Ветер проходит между ними, как змеиный шёпот, и все чувства Какаши кричат. — Я — не мой отец, — отвечает Какаши то же, что и последние одиннадцать лет. Саннин усмехается ещё раз, змеиные глаза разглядывают его снизу-вверх, и Какаши сжимает рукоять танто сильнее. — Нет, ты не он, — звучат слова в затишье, и саннин двигается так быстро, что Какаши может увидеть только шаринганом; металл искрит, оружием Орочимару также служит танто, и у него в нём опыта больше, чем длилась вся жизнь Какаши. Молния летит через его клинок: шальная, неуправляемая, ещё более дикая, чем в чидори — от его атак отбиваются, как от ребёнка; теневой клон рассеивается, воспоминания нагоняют его, Минато-сенсей мчится через печати бога грома, оставленные на деревьях, и Какаши едва не получает чужим клинком в глаз (опять). Саннин ранен, мужчина всё ещё истекает кровью, но это не влияет ни на его скорость, ни на его навыки; змеи призываются, они ядовиты, и Какаши режет их быстрее, чем они успеют его укусить — не факт, что в деревне есть противоядие от всего, что мог придумать главный исследователь. Стихия земли подавляет его молнию (что практически противоестественно), а стихия огня осушивает его навыки в стихии воды; Какаши может управляться со всеми элементами, но и саннин тоже, и намного лучше него. Он думает о том, что обещал Наруто, что принесёт ему рамен в следующий раз; он думает о том, что обещал поддержать Рин на её экзамене в больнице через две недели; он думает о том, что обещал Кушине-сан присмотреть за сенсеем, чтобы тот не работал по ночам. Он обещал Обито увидеть этот мир за него. Простите, — думает Какаши, когда белая маска Гончей разламывается на части, а его откидывает назад, на землю; он не успевает подняться, чужой танто вонзается ему в левое плечо через защитный жилет, а чужое колено с силой ударяется об его правую кисть, ломая кости и заставляя выпустить собственное оружие из пальцев. На один момент всё стихло, мир замедлился в шарингане и закрутился вновь, когда чужая рука приблизилась к его лицу; говорят, змеиный саннин одержим клановыми глазами Учих. Прежде чем он успел подумать об этом, с него срывают маску, вместо того, чтобы вырвать красный глаз; его маску, которую он носил с тех пор, как помнит себя, чтобы скрыться от тысячи запахов, которыми полон мир; маску, без которой он не представляет себя, ненавидя ощущение голой кожи. Какаши, за неимением лучшего слова, чувствует себя ошеломлённым. — Верно, — говорит саннин над ним, склоняясь неприлично ближе; окровавленные пальцы касаются его щеки и губ, — ничего общего, — прозвучало с жалостью, если разум Какаши не играет с ним извращённую злую шутку; он ощущает нервный смешок, который так и не покидает его груди (когда-то давно ему говорили, что у него лицо матери). Он чувствует приближение то появляющейся, то исчезающей чакры — сенсей. Саннин поднимает голову в том же направлении, он выдергивает танто из его плеча, и Какаши невольно морщится. Орочимару мрачно смотрит на него — на его обнажённое лицо — ещё раз, прежде чем сложить печать обратного призыва, исчезая в другой мир. Минато-сенсей появляется мгновением позже, ещё успев увидеть последнюю ручную печать и дым, в котором исчезает легендарный саннин, а ныне отступник. Какаши садится, всё ещё не до конца веря в то, что произошло, не уверенный в том, как реагировать на всю эту ситуацию; возможно, что-то неправильное было на его лице, потому что Минато-сенсей пришёл в такую ярость, какую Какаши не видел никогда. Его сенсей выдохнул достаточно быстро, начиная осматривать Какаши со всех сторон, агрессивно протирая его окровавленную щеку своим рукавом и надев его маску на своё место, ибо Какаши всё ещё был слишком ошарашен, чтобы сделать это самому. Количество медицинских анализов после этого было излишним, но сенсей и Рин так настаивали, что у него не было иного выбора, кроме как согласиться.

(Ему потребовалось два дня, чтобы сложить картину воедино, как эта сцена выглядела для его сенсея. Следующие недели были потрачены впустую, потому что его сенсей был непреклонен в том, что Орочимару, помимо его длинного списка преступлений, ещё и растлитель. Какаши пытался напомнить, что ему уже шестнадцать, почти семнадцать, а снятие маски с его лица, хоть и неприятно, но явно не похоже на домогательство — это не возымело никакого эффекта.)