Часть 36

Смерть — должна быть незыблема, — слышит он вокруг себя и в своих мыслях, когда выводит печать за печатью, когда собственная кровь заменяет чернила, а луна наблюдает, наблюдает, наблюдает за ним. Прошло шестнадцать лет с тех пор, как он похоронил свою ане-уэ, прошло восемнадцать лет со смерти его чичи-уэ, прошла вечность с тех пор, как он начал писать, искать и выводить чёрные линии. Его вторая жена волнуется о нём, у неё красные волосы и чёрные глаза, в которые он едва может смотреть, а его старший сын приносит ему еду, когда он слишком долго не выходит из комнаты. Он рисует, рисует и рисует линии. Он что-то упускает. Что-то очевидное, что-то спрятанное между прошлым и будущим, что-то очевидное, но такое далёкое, как бы он ни пытался дотянуться до этого. Свиток за свитком, печать за печатью, неудача за неудачей. Прошло шестнадцать лет, а кровь его сестры всё ещё ощущается горячей на его руках, он так и не смог смыть её, даже содрав кожу и вырастив новую, вместо этого он поливает собственную кровь — это мимолётное облегчение, пускай и не дающее ему ответа. Солнце греет его кожу, но он жаждет холода, он хочет почувствовать холодные руки сестры на своих разгорячённых щеках, он хочет услышать её лёгкий смех, он хочет увидеть её ещё раз и молить о прощении. Прошло шестнадцать лет, их сыну едва исполнилось двадцать, и он стал главой её клана; теперь они зовут себя Учиха. Он рвёт свиток на части, чернила и кровь пачкают его белые рукава; он жалок, он бесполезен, он знает это. — Ане-уэ… — шепчет Ооцуцуки Ашура в пустоту, вцепляясь в собственные волосы, ища способ сломать тонкую грань между смертью и жизнью, ощущая тонкие ледяные руки на своей шее и видя горящие красные глаза видения.

***

После смерти главы клана, последнего сына бога, свитки были закрыты и запечатаны. После того, как в клане произошёл раскол из-за того, что один из красноволосых решил украсть эти знания — один клан разделился на два. После прошли тысячи лет, никто и не вспомнит о том, что Узумаки и Сенджу были единым кланом.

***

Обито вертит несколько свитков в своих руках, почерк ужасный, а их старость кажется почти невообразимой, такое чувство, что специально для них в своё время изобрели дзюцу стазиса. Формы устаревшие, а некоторые иероглифы и вовсе нечитаемы, свиток пахнет кровью, хотя внутри видны лишь чернила. Возможно, это не оригинал, и кто-то просто переписывал одни и те же знания из раза в раз. Это один из шести свитков, которые он прихватил из Узу и до сих пор не смог разобрать, хотя считал себя уже почти экспертом в фундзюцу; что же, ему есть к чему стремиться, очевидно. Возможно, ему стоит заняться остальными пятью, этот выглядит слишком древним, есть шанс, что здесь спрятано что-то ныне неактуальное, а сохранением исторической памяти ни Обито, ни вообще клан Учих, на самом деле не славился. (Кроме их инцестных мотивов, конечно; это пережило всё. Иногда Обито был удивлён, как их клан вообще держится). Иероглифы смотрят на него, шаринган вращается, запоминая мельчайшие штрихи, он понимает каким был наклон кисти и сила нажима на бумагу — кто-то писал в спешке или в отчаянии. Иероглифы не говорят с ним, но он всё равно не может перестать смотреть на них, слыша нарастающий гул в ушах. Иероглифы не двигаются, но ему хочется достать оружие и сражаться, и он не знает почему. Обито сворачивает свиток, подбрасывая его в воздух, ловя левой рукой. Время двигается, птицы приветствуют новый солнечный день, снег слегка опускается на крыши домов с небольших туч и тает на дорогах, свиток всё ещё лежит у него в руке. Обито выдыхает, подбрасывая свиток ещё раз в воздух, а затем избавляясь от него с помощью камуи, через страны, через барьер, прямиком в Узу, где он его и взял. Он не может пройти сам, но может оставить предметы, если знать где. Неважно, что было на том свитке, он чувствует, что должен избавиться от него. Вскоре Ягура приходит к нему на урок, отряхиваясь от снега, как щенок, и недовольно смотрит на него, будто падение снега это лично его вина.

(— Ты вообще собираешься уходить? — спрашивает Обито у Шисуи, который благоразумно спрятался за своей матерью. — Я не думаю, что меня примут обратно, я дезертировал, — отвечает он, всё ещё крепко держась за мать, как будто Обито украдёт её у него. — Ты не дезертировал, а тебя просто ввёл в заблуждение Мизукаге-сама, — назидательно произносит его тётя, словно этот разговор происходил сотни раз. Отлично, теперь в его репутации будет похищение детей. Просто прекрасно.)