Часть 37

С тех пор, как он начал спать раз в две недели, его ночи были спокойны и без сновидений. В пяти из шести случаев. Но тот единственный раз, когда его разум оборачивался против него… Чаще всего он видел Рин, её смерть снова и снова: иногда это делает Какаши, иногда Обито смотрит, и это его рука пронзает её сердце. Иногда он убивает Какаши, это грязно, кроваво, полно ненависти и пустоты, вместо радости. Иногда это его сенсей, Кушина-сан и маленький новорожденный Наруто. От последнего он всегда просыпается в ужасе; иногда это будит Хакуши, иногда Обито обнимает его, слушая чужое дыхание и биение сердца, иногда он отталкивает чужие руки и сбегает на край мира: пепельный, полный ночи, без солнца, которое он украл. Сегодня не такая ночь, ни одна из них. В этот раз его голова лежит на чьих-то коленях, его глаза закрыты, а мягкие мозолистые руки убирают его волосы; он не знает, кто это, но доверяет безоговорочно; это похоже на гендзюцу, которое смыкает вокруг него, чужие руки перебирают его волосы, расчёсывая и заплетая в косы — он знает этого человека, гендзюцу говорит ему, что он знает, кто это. Обито не может открыть глаза, не может пошевелиться, иллюзорное солнце ласкает его открытое лицо, а не-его любовь наполняет его сердце. Ане-уэ, — слышит он старо-японскую речь, и это заставляет его вспомнить о Мадаре; его чакра вспыхивает, шаринган вращается, мангёку формируется, гендзюцу всё ещё безупречно, нетронуто его глазами, хотя он видит знакомые печати, иероглифы, испорченные ужасным почерком. Незнакомый мужчина улыбается ему, когда они оказываются лицом к лицу; Обито смотрит, анализирует, ищет сходства: он видит черты Учих, он видит черты Сенджу, он видит черты Узумаки — всё и ничего сразу; чужая мозолистая рука снова касается его щеки, нежно, любовно, просяще. Гендзюцу утягивает, утягивает, утягивает его. Это уже похоже на гипноз. Я скучал, — говорит мужчина, словно не пытается контролировать его, и Обито хочет оскалиться, хочет рычать, хочет резать, разрушать, убивать; шаринган горит красным в его глазах, он видит печати с теми же иероглифами на своей коже. Какого черта он вообще решил трогать тот свиток голыми руками? Какого черта он решил именно тогда снять перчатки? Чем он думал, блять? Ты так похож на неё, — продолжает говорить мужчина, кладя вторую руку на его лицо, Обито пытается призвать огонь; безуспешно. Чужие глаза полны тоски, нежности, голода. Когда-то давно, очень давно, до его второй жизни, до Зецу, до моста Каннаби, до того, как он стал шиноби, в его клане ходили слухи. Он не был похож на отца, но и на свою гражданскую мать тоже нет; у него не было тех же закрученных волос, как у деда, отца, тёти и кузена, у него не было их формы глаз, носа или губ, у него не было даже признаков их побочных ветвей, чёрт подери. Только бабушка никогда не сомневалась в нём, его чёрные волосы и глаза всё ещё были, как у многих других Учих, пускай и меньше всего сходств с лицами остальных соклановцев, бабушка всегда говорила ему, что он мог быть похож на их дальних предков, чьих имён и изображений не сохранилось. Позже его лицо было разбито и собрано заново, позже он носил маску и имя мертвеца — свое и чужое — позже он убил весь свой клан, вместе с Итачи. Ничего из этого более не было важно, но, опять же, вот он здесь; идиот, что трогал непонятного рода свитки, которые в Узу заперли за одиннадцатью дверьми. Чужой лоб прислоняется к его, он всё ещё не может пошевелиться, мужчина смотрит на него, как на чудо — Обито жаждет сжечь его. У тебя нет её души, но ты так же красив, как она, — Обито бы поморщился, будь у него воля, его тело ему не принадлежит, когда чужие губы касаются его, мягко и повелительно, на вкус, как пыль древности и скупая смерть, чужие руки двигаются вниз по его телу, его тело двигается против воли, его руки более тонкие, чем должны быть, запускаются в чужие волосы, касаясь чужой шеи (он хочет сжать её, он хочет схватить его, он хочет задушить этого человека); ярость бесцельно вспыхивает в нём, — ане-уэ, ане-уэ, ане-уэ… — шепчет мужчина, каждый раз целуя его лицо, а чужие руки развязывают его кимоно (ярость, ярость, ярость переполняет, как не было со времен войны, ему кажется, что он может сжигать города, ему кажется, что он может воевать с несколькими странами, ему кажется, что он может поглотить весь мир и пережевать его; Учиха Обито ненавидит этого мужчину за то, что тот заставил его вспомнить об этом), и Обито собирает чакру воедино, его шаринган кружится, кружится и кружится. Мужчина отклоняется от него, Обито узнает этот взгляд, он видел его у себя, у Мадары, у Саске, у любого другого Учихи, который был чем-то или кем-то одержим. Обито ядовито скалится. Чакра скапливается, его второй мангёку закручивается, а из глаза течёт кровь: солнце вспыхивает и гаснет, когда гендзюцу ломается с оглушительным грохотом. Обито чувствует кровать под собой, на потолке ползёт сраная плесень, Хакуши сопит ему в ухо, огонь приходит к нему с полужелания, и он едва не сжигает всё вокруг. Обито лежит, прислушиваясь, мир не спешит просыпаться, ещё ночь, а небо закрыто снежными тучами. Обито чувствует чужие губы на своём лице и резко перемещается с помощью камуи в общественную баню, которая пустует ночью; одежда скинута и сожжена в углу через мгновение, он намыливает свою кожу, он выводит печати очищения на своём теле столько раз, сколько сможет, чтобы избавиться от остатков иероглифов, которые запечатлел свиток; шаринган не видит ничего из этого, но не видел и прежде. Он смотрится в зеркало, мокрые волосы прижимаются к его лицу, шее, плечам; он не знает о какой женщине говорил тот извращенец, но Обито может ей только посочувствовать; странно быть похожим на кого-то, кого он никогда не знал и о ком не слышал. Он тоскует по шрамам на лице.

(— Всё хорошо? — спрашивает его Кисаме в пятый раз, когда Обито смотрит на плесень в углу потолка уже в своём кабинете. Обито думает о том мужчине и готов сравнить его с двумя растениями, которые отравляют его существование. — Я планирую больше никогда не спать, — апатично заявляет он; Кисаме, храни его боги, ни о чём больше не спрашивает.)