Часть 38

Рин красит тональным кремом чужую кожу и клеит фиолетовые наклейки, идентичные своим собственным, пряча шрам вокруг глаза. — Тебе идёт, — улыбается она, когда единственный шаринган смотрит на неё, а она передаёт ему линзы. — Но ты уверен, что это хорошая идея, ходить с открытым глазом? Я уже чувствую, как чакра просачивается наружу. Какаши надевает одну линзу карего цвета, также схожего с её цветом глаз, шаринган исчезает, но этот глаз выглядит ярче другого; хм, возможно, им стоит подумать о печати на линзу, если это вообще исполнимо. Стоит спросить у Кушины-сан. — Хокаге-сама считает, что мне нужны выходные, и мы давно хотели сходить на новогодний фестиваль, — говорит её друг, и она помогает ему надеть парик; маска давно снята и аккуратное красивое лицо смотрит на неё. Она чувствует ласку и тоску, Какаши теперь выглядит, как её потерянный брат, которым она давно его считает. Удивительно, как легко может пройти юная влюблённость, если пережить потерю. Шаринган выделяет один глаз из двух, и она не думает о том, что прошло больше четырёх лет с тех пор, как они потеряли Обито. — Сенсей прав, знаешь ли, — замечает она, поправляя свое традиционное кимоно; она кружится на своём месте, — как я выгляжу? Обито бы сказал, что великолепно, прежний Какаши бы сказал, что обычно, этот Какаши научился льстить: — Как и всегда, безупречно, — Рин хмыкает, он подхватил это от их сенсея, что едва ли меняет фразу на любое новое платье Кушины-сан; мужчины, как-то устало произнесли Инони-сан и Микото-сан. Она надевает сандали, согревая тело чакрой, эта зима более холодная, чем предыдущие; говорят, это из-за пепла, что оставил за собою Мизукаге; Какаши ждёт её у двери, протягивая руку, у него её цвета волосы и глаза, а улыбка такая же хрупкая и осторожная, какую она знает — она весело хватает его руку, утаскивая наружу, улыбаясь ярче фейерверков, которые они планируют поймать. В этом году более оживлённо, что логично, ведь летний фестиваль пришлось отменить из-за собрания Пяти Каге и того, что там произошло, поэтому все празднования перенесли на новый год; Рин держит руку Какаши в своей, боясь отпускать, боясь потерять, как когда-то Обито. В этот раз они не выделяются, ей всегда было легко теряться в толпе, а без маски Какаши знает такое малое количество людей, что хватит и пальцев одной рук, чтобы посчитать; сегодня они не ученики Хокаге, а всего лишь два подростка, затерявшиеся между прошлым и будущим, снег падает с неба, попадая ей на оголённую шею. — Не простудись, — говорит Какаши, накидывая на неё своё хаори, когда она смотрит на него, левый глаз выделяется ещё больше в темноте, ей кажется, что скоро объявится Обито, как всегда, опаздывая. Она лишь кивает, наклонив голову, улыбаясь. — Каким бы я была медиком, если бы меня могла взять такая мелочь, — она шутит, и Какаши улыбается ей в ответ, все ещё неумело и непривычно; они учатся каждому из них, шаг за шагом. Минато-сенсей выступает с короткой речью с Башни Хокаге, и фейерверки взлетают ввысь в радужных красках, взрывы не громкие, но всё её тело напрягается, когда звучит первый, все инстинкты обостряются; Какаши с силой хватается за её руку, как и она за его. Мир замирает, мир смотрит на взрывы красок в небе, мир всё ещё стоит. Они дышат, тёмное небо расцветает, краски взрываются и взрываются, это похоже на волшебство. Рин плачет, она не контролирует это, слёзы идут против её воли. Прошло больше четырёх лет. Станет ли лучше хоть когда-нибудь? Какаши утягивает её из толпы, из квартала, из всех этих домов, они идут и идут, дороги становятся снежными и нетронутыми, знакомый мемориальный камень появляется перед ними, здесь тихо и мрачно, как и всегда — Рин не любит это место так, как Какаши. Она смотрит на имена, пока не находит одно конкретное. У них не было даже тела. Какаши садится перед камнем, расчищая от снега, его кожа краснеет от холода, а шрамы в виде молнии на правой руке тянутся вдоль всего предплечья; она думает, что ему стоит носить что-то с длинным рукавом, когда он в такой маскировке. Рин садится рядом с ним, беря его руки и согревая в своих; мёртвые не должны забирать у живых что-то ещё, кроме части их сердец и душ. Обито бы сказал, что мёртвые вообще не стоят посещения. Она слегка смеётся, грея чужие руки. — С новым годом, Рин, — всё же говорит Какаши, первым нарушая тишину, и её переполняет нежность, когда она смотрит на него, повзрослевшего, словно только сейчас заметила, что ему уже семнадцать. Она старается не думать об ещё одном мальчике, которому никогда не исполнится семнадцать. — С новым годом, Какаши, — улыбается она, и слеза холодит её щёку в линии к земле, мир продолжает дышать, несмотря ни на что.

(— С новым годом, Наруто! — говорит она, когда мальчик, конечно, забрался в руки Какаши; его любимое место, несмотря на двух родителей и ещё одну няню. Мальчик весело хохочет, говоря простыми предложениями с кучей пропущенных гласных; как ни странно, Какаши понимает каждое его слово. Минато-сенсей шутливо жалуется Кушине-сан, что они больше не нужны Наруто, а Кушина-сан смеётся над его горем, Какаши балует Наруто во всех его капризах, а Рин может лишь сфотографировать этот момент, думая о том, что эта фотография может пополнить её небольшой альбом дома; может быть, однажды, она принесёт его к мемориальному камню и покажет Обито).

Одинокая фигура появляется из воздуха, забирая оставленные сувениры фестиваля с холодного камня, даря взамен красные камелии, прежде чем исчезнуть, как зимний мираж.