Часть 45

Он знает, что из них двоих, его брат всегда надеялся, что умрёт первым; старшие не должны хоронить младших, — шептал ему Хаширама, сжимая его в объятиях дрожащими руками, когда они были детьми, а могила Итамы была свежей рядом с надгробием Каварамы; Тобирама смотрел на свои ногти: грязь и земля были под ними, давили на его кожу, слегка причиняя боль. Боль — это хорошо; боль — это признак того, что ты жив; боль — это мотиватор, ориентир и причина, по которой люди делают то, что они делают. Но боль также может ослеплять; у его старшего брата сердце всегда было открыто для других, когда как Тобирама предпочёл дорожить несколькими людьми своего клана, не впуская больше никого. Хаширама — это мечтатель; он видит мир не так, как Тобирама, а его грёзы похожи на долгожданное дыхание после того, как вынырнешь из океана. Они строят деревню, его брат управляет ею, имея дела с Учихами, а Тобирама собирает воедино то, о чём его брат никогда не думал, как, например, законы — ничего страшного, пока Тобирама здесь, и может это исправить. Мадара ненавидит его — его и только его — это чувство омрачено болью, и Тобирама даже понимает его; боль это чувство, которое руководило многими его действиями. Иногда, позже, когда остался только он, Тобирама думал, могло ли всё сложиться лучше, если бы он пошёл к Мадаре и предложил свою голову за смерть Изуны? Его брат бы справился, он многое был готов простить Учихе Мадаре, иногда становясь им тревожно одержимым. Тобирама давно смирился с тем, что никогда не смог бы быть тем братом, которого хотел его нии-сан. Кровь за кровь, брат за брата, — да, Хаширама бы понял, Хаширама бы построил деревню иначе, чем Тобирама, но та бы все ещё продолжала стоять. Затем Учиха Кагами просто появляется в его жизни посреди хаоса; мальчик энергичный, болтливый и крайне суетливый — в нём так мало от Учих, что за это его любить ещё легче; Хикаку говорит, что этот ребёнок был единственным сыном их троюродной сестры из дальней ветви до того, как женщина умерла в родах. У мальчика озорные чёрные глаза, вьющиеся чёрные волосы, а его улыбка так похожа на Кавараму и Хашираму, что Тобирама не может забыть этого ребёнка, увидев лишь раз; возможно, по этой причине он добавляет его к своему растущему списку учеников из разных кланов, сирот и не совсем. Дети растут, когда он хоронит своего брата с дырой в груди и отсутствующим сердцем, тот день был омерзительно солнечным, и Тобирама лениво думал нагнать туч с помощью своей стихии; он несёт новорождённого Наваки в одной руке, пока второй держит руку Цунаде в своей, а Мито кладёт два букета цветов: один для мужа, один для их сына, похороненного рядом — ещё одна неудача Тобирамы; он пережил не только брата, но и племянника. Ему пятьдесят шесть лет, хотя возраст едва касается его, гены Сенджу делают ему одолжение, о котором он никогда их не просил. Возможно, думает Тобирама, это было одной из причин его последующих проблем. — Ты слишком много думаешь об этом, старик, — говорит Хатаке Майо, у неё дикие белые волосы и смеющиеся грозовые глаза, ей тридцать один, и она последний лидер своего клана, когда они присоединились к Конохе, с ней пришло лишь десять человек, каждый старше неё. — Что плохого в том, чтобы выглядеть молодо, если твоя душа явно состарилась ещё в младенчестве? — её смешки освежают, пускай и напоминают о других временах; всё лучше других лидеров кланов, которые боятся его. Хаширама бы не хотел, чтобы он управлял деревней с помощью страха. — Я так понимаю, что ты свободна? — он передаёт ей несколько самых дальних миссий, что есть на его столе; Хатаке всегда были быстрыми на ногах. — Возьми и не возвращайся год, пока всё не сделаешь, — её пальцы касаются его, пробегает молния, неприятно пронзая его тело из-за склонности к стихии воды. Наглая женщина усмехается, в её улыбке обнажаются острые волчьи зубы. — Справлюсь за полгода, босс, — бросает она, прежде чем исчезнуть в шуншине; Тобирама меньше месяца назад придумал эту технику, и эта женщина, конечно же, уже освоила её в совершенстве. Иногда Тобирама даже рад, что Хаширама не встретился с Хатаке. Годы текут подобно песку, вместо бурного потока реки, который всегда руководил им, а его ученики все становятся взрослыми мужчинами и женщинами к своим двадцати годам. Кагами смотрит, смотрит и смотрит на него — Тобирама думает об Изуне и его жажде крови в битве, думает о Мадаре и его дикой ухмылке, когда тот сжигал ворота деревни перед своим уходом, думает о своём нии-сане и той тёмной звезде, что загоралась в его глазах, каждый раз, когда он говорил о Мадаре. Кагами никогда не был похож на Учих, очень многое говорило в нём о Сенджу, даже если все тесты совместимости крови, которые тайно провёл Тобирама, говорили об обратном (он спросил Хикаку, кто был отцом Кагами, тот лишь ответил их другой троюродный брат, и Тобирама поморщился, подумав, что в Кагами даже две крови Учих). Его сердце предпочло доверять ребёнку, которого он вырастил; ребёнку, который смотрел на него снизу вверх так, словно Тобирама лично раскрасил небо в нежно-голубой цвет и добавил мягкие белые облака; ребёнку, который напоминал ему о братьях, которых он начал забывать. В один момент он выпивал в компании выросшего ученика, а полная луна наблюдала за ними, Тобирама чувствовал спокойствие, доверие, умиротворение — в следующую секунду он чувствует провал в памяти, а затем он понимает, что желает Кагами. Он любил его, всегда любил, но в один миг та любовь переросла, извратилась, и Тобирама не заметил, как уже прижимает Кагами к своему столу. Он любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит, любит,͍̃ люби̭͑т,̘̅ л̼͙̽̓ю̞̤̌̂б͓̘̒͊и̢̲̏̍т̭͔̝́̉̓,̹̙̃̕ ̢͈̔̓лю̏ͅби̲͐̀̎ͅͅт̭̲͓́̀͠,̣͓̩͒̽͡ ̝͞л̜͔͍͛̇̑ю̨̩̦͐̽̓б̙̭͖̤͆̆̿͆ит̯̓,̢̜̭̪͍͐͛̈̄̚ ̪̩̖̪͑̔̂̇̇ͅл̣̠͇̯̦̓͋͂͘̚ю̩̯͎̤͕̉́̃̍̌б̧̪̝͈͍̐̅͛̚͡и̹̥̲̓̈͛́̕͢͢т̯̹̹̻͔̽̈́̏̂͡,̛͎̣̥͍̗͊̏̓̈́ ͍̭̺͓̖̃̅́͛̂л͚̯͖̫̈́̽̃͂̈͢ю̥͚̳̤̣̏̏̔̇̉б̧͎̬̤͙͋͒̀̑͠и̗̪̪̣͙̽͋̚̚͞т̼̜͕̙̏̊̏̉̕͜,̨̳̝͈̦͗̊̎̚͝ ̡̬͕̣͔̈́̿̆̄̈л̧̮͈̗́͒̈́̈́́͢ю̨̨̜͎̏̀̏́͠ͅб̰̙̣͎̿́̏̄͂͢ӥ̠̞̥͍́͒͠͡͡ͅт̬̟̩̣̯̅̔̚͝͠… Это неправильно. Неправильно-неправильно-неправильно. Та часть его, что протестует, была быстро подавлена и ещё быстрее забыта, когда его губы исследовал чужое тело, а Кагами стонал под ним. Следующие годы были хорошими, но смазанными. Каждый раз, когда он думал о Кагами, то лишь любил его. Казалось, он не мог не любить его; казалось, он не знал жизни и варианта, где не было бы Кагами; казалось, что им управляют, но этот факт всё время ускользал от него, а дела Хокаге всё продолжали продолжали сыпаться на него; говорят, скоро будет новая война. — От тебя пахнет по-другому, — без привычной шутливости говорит ему Майо, у неё серьёзные глаза и пустое выражение лица; её рука касается его щеки, а сама она приближается ближе, делая глубокий вдох. Её бровь поднимается в удивлении. — Спишь со своим учеником? Неожиданно. Не думала, что ты из таких, Тобирама, — в её тоне нет осуждения, только скрытый вопрос; её не было два с половиной года, вместо одного года, на который он рассчитывал, многое изменилось с тех пор. — Я люблю его, — отвечает Тобирама, слова легко слетают с его языка, и он не может их остановить; если бы здесь был Хаширама, он бы понял, он бы помог ему, он бы знал, что Тобирама не из тех, кто говорит о любви. Майо поднимает другую тонкую белую бровь, уголок её губ изгибается вверх, и он видит острый клык. — Правда? — спрашивает она, резко перепрыгивая через его рабочий стол в архивах, приземляясь на его колени. — Так любишь, что прогонишь меня? Конечно, ты не из тех, кто бы изменял своей второй половинке, верно? И ты всё ещё наполовину Хатаке, наши волчьи инстинкты не дают нам изменять, даже если бы мы захотели. Он любит Кагами, — это похоже на истину, высеченную на камне, на его теле, на его разуме и душе; часть его думает, что не существует мира, где он бы не любил Кагами, а другая часть напоминает, что это совершенно нерациональное мнение, и он знает это. Его руки сжимают женские ягодицы, и он не чувствует вины; его губы кусают чужие, и он не чувствует себя предателем; его пальцы залезают под чужую многослойную одежду кочевника, и он не чувствует, что это измена. Его разум продолжает повторять мантру: я люблю Кагами.

(В конце концов, он умирает ещё через год, когда Вторая Война Шиноби в самом разгаре; он встречается взглядом с Кагами, прежде чем приказать Хирузену утащить того; его ученики не знают прямо, но явно догадываются об их отношениях, Тобирама почему-то не может даже заставить себя скрыть это. Он умирает в бою, как всегда и думал, встречая свой конец с нездоровой радостью. Сенджу Тобирама может лишь надеяться встретить всех трёх своих братьев, и не беспокоиться больше ни о чем из этого.)