Часть 46

Иногда Хакуши встаёт ближе к нему, иногда Хакуши смотрит на него слишком пристально снизу-вверх, иногда ночами Хакуши пытается положить его руки на своё тело, и Обито просто проходит сквозь него и исчезает. Хакуши уже двенадцать лет (возможно; они всё ещё не имеют его точного возраста), он вырос в самых неправильных руках, которых только возможно, и так он выражает благодарность, их медик объяснила ему это на двух языках с графиками и картинками, а сам Обито предпочёл ознакомиться со всем отделом о психике и травмах в библиотеке Тумана, а затем украсть несколько книг из Конохи, не слишком доверяя представлениям о ментальном здоровье Кири. Никто не говорил ему, что растить травмированного ребёнка, что не осознаёт своей травмы, легко. Если честно, Обито предпочёл бы участие в войнах тому разговору, который ему предстоит. Как он может объяснить мальчику, что такое здоровый образ мышления, если сам имеет представление о нём исключительно из параграфов учебника? Он решает начать с малого: он забирает Хакуши у Изуми, и уносит их подальше; дальше, дальше и дальше, остров Луны также тих, как он помнит, когда их ноги утопают в белом песке. Обито снимает сандали, и волчонок следует его примеру; южное море отмывает его лодыжки, он всё ещё не может привыкнуть к этому равномерному ощущению с двух сторон своего тела, а Хакуши встаёт рядом с ним; Обито кидает свою маску к сандалям, не глядя. Морской воздух совершенно не прочищает его голову, когда он вспоминает, что это его двадцатая ночь без сна, а один надоедливый Сенджу, кажется, готов потратить несколько лет, чтобы залезть к нему в штаны; удивительно, как много свободного времени у мертвецов. Хакуши преподносит ему ракушку, она слегка разбитая в уголке, и песочно-оранжевого цвета; Обито берёт её и думает о том, что он не создан для воспитания детей, ему надо было бросить эту деревню в первые полгода. — То, как с тобой поступали те люди, было неправильно, — говорит он очевидные вещи, ветер шевелит их волосы, впитывая в них соль, тёмно-серые глаза наблюдают за ним, — то, чему они научили тебя, тоже было неправильно. В обычном, идеальном мире, который есть только в сказках, никто не творит подобное с детьми. А ты ребёнок, Хакуши, — он смотрит на него; если Какаши в его возрасте выглядел хрупким, то Хакуши кажется крошечным. Огонь дрожит на кончиках его пальцев от ярости, которая вновь наполнила его (злиться всегда было так легко), шаринган помнит всё, и список старых травм мальчика, что показал ему врач, встаёт перед его глазами. — Ты — ребёнок, и ты не должен знать того, что знаешь, испытать то, что испытал, — он опускается на одно колено перед волчонком, вода пропитывает его штанины, а ракушка в сжатой руке режет ладонь. — Ты не должен жить так, как раньше. Ты не должен кому-то давать трогать себя, если не хочешь, и не должен просить кого-то об этом, если он не хочет этого. Ты слишком молод, забудь об этом вообще до двадцати лет. У тебя новое имя, у тебя новый дом, и если кто-то сделает это с тобой ещё раз, если кто-то принудит тебя — я заставлю этого человека молить о смерти. Хакуши смотрит на него, грозовые глаза моргают, и солнечный свет переливается в них жёлтым оттенком; мальчик понимает, что он говорит, но не признаёт тем опытом, который имеет. Обито интересно, были ли в его жизни люди, которые говорили то же самое, а затем предавали его? Огонь всё же вспыхивает, и море ненадолго шипит вокруг них, поднимая пар. Затем, казалось бы, через всю вечность и ещё немного, волчонок кивает. Обито выдыхает, у него болят лёгкие, голова и сердце; он слишком стар для таких задушевных воспитательных бесед; в такие моменты он бы очень хотел иметь Наруто рядом, этот человек всегда знал, что сказать. — Идём, — он поднимается на ноги, протягивая руку, и Хакуши берет её, словно это самое нормальное явление в мире, словно не этими руками были отняты тысячи жизней; Обито качает головой, ведя их к берегу и садясь на сухой песок. Несколько птиц пролетает над их головами, а шум волн почти убаюкивает его; если бы не извращенец, поджидающий его, он бы мог попытаться уснуть. Вместо сна Обито учит Хакуши строить песчаные замки; то, что должны уметь делать все дети. Как ни странно, Хатаке хороши во всем, за что берутся, и уже через час Обито просто смотрел на чёртову крепость, не имея сил удивляться.

(— Ах да, ещё ты уже слишком взрослый, чтобы спать со мной в одной кровати, — сообщает ребёнку Обито, пряча ракушку в карман, и тот впервые смотрит на него так, будто бы он распотрошил щенка на его глазах; чёрт подери, Бакаши так на него посмотрел, когда в войне с него слетела маска. Обито почти чувствует себя ещё большим ублюдком, чем он есть. Почти. — Прости, волчонок, но так будет лучше, — как минимум для собственного оставшегося каким-то чудом рассудка Обито; мальчик это переживёт.)