Часть 50

Его не было в Конохе не больше полугода, но, оказывается, произошло столько интересного, когда он походил то здесь, то там, и послушал о чем говорят люди, чем заняты Учихи, как дела у Наруто, и как живот Узумаки Кушины вновь округлился. Обито должен был ожидать этого: не было нападения Кьюби, не было его с попыткой убить всю деревню просто потому что он хотел этого (это не было частью плана; слишком рано, чтобы забирать Кьюби, слишком рано для любого другого действия; он просто хотел причинить им боль и преуспел в этом), не было множества смертей, вызванных атакой и биджу, не было переселения Учих и ещё множества других вещей. Обито пробирается в сердце документоведов среди ночи, едва не спотыкаясь о стопки бумаг, которые простираются от пола до потолка — он решает, что пройти насквозь безопаснее, чем пытаться обойти. Его пальцы перебирают имена свидетельств о рождении, как клановых детей, так и гражданских, за последние четыре года, что он здесь: он видит множество знакомых имён, которые окружали Наруто здесь и там, видит имена нескольких детей, что убивали членов Акацуки, видит несколько новых Учих, которых точно никогда не было в первой временной линии. Удивительно, как отсутствие стресса, нападения, сотней смертей и долгого восстановления деревни способствует деторождению; в Тумане почему-то было с точностью до наоборот: сначала Обито устроил резню и чистку, а потом люди решили утопить его в повышении демографии; он уже думает о постройке второго роддома, хотя ранее едва ли использовался первый. Что-то кажется ему странным, он просматривает имена ещё раз. И ещё раз. Он задумывается, когда бумаги аккуратно лежат в его руках, а он кладёт их обратно. Он просматривает ещё несколько лет назад, даже до моста Каннаби — снова ничего. Он закрывает один ящик с тихим щелчком, всё же не желая говорить всем АНБУ о своём присутствии, и проходит насквозь несколько рядов шкафов к другим отделам; он читает свидетельства о смерти, пропавших без вести и погибших при исполнении; всё ещё ничего. Обито вспоминает розовые волосы, зелёные глаза и стальную решимость пережить весь ад, который устроил он, Мадара, а затем Кагуя. Девочка, что лечила его, Наруто, Саске и Какаши, когда их швыряло из одного измерения в другое. Женщина, что впитала слишком много от своей наставницы, и превзошла большие пределы, чем должно быть возможно для бескланового ребёнка. В середине весны он узнает, что Харуно Сакура никогда не рождалась, и он не знает, что и думать об этом. Она не просто умерла, она даже не родилась, и Обито заставляет себя думать. Его шаринган вращается, его шаринган помнит всё, если и есть ответ, что, блять, такого Обито мог испортить изменить, чтобы девочка даже не появилась на свет, то тот должен быть у него перед носом. Харуно Сакура — это сила, упёртость и гений в контроле и понимании чакры. Харуно Сакура — это мягкие линии, переходящие в резкие черты, и сердце, что цепляется за прошлое, каким бы гадким и скользким оно ни было. Харуно Сакура — это громкие недовольства своим сокомандником, энциклопедические знания и такой осуждающий взгляд, за который ей хочется врезать. Озарение похоже на свет солнца после долгой ночи. Внезапно он останавливается, шаринган замедляется на том дне, когда он объявил войну Пяти Каге, а Саске, убив Данзо, почти полностью ослеп; Наруто был там, смотря мимо него, своего противника, его глаза были прикованы исключительно к Саске; Харуно Сакура выглядела раненой, не физически, но явно достаточно сильно, чтобы это отразилось на её чакре и лице (Бакаши смотрел на него также, когда они оказались в его измерении, и та битва были слишком личной), Какаши стоял рядом с ней, держа за плечо, то ли в поддержке, то ли удерживая на месте — он ни тогда, ни после не замечал, но они похожи. Обито начинает считать: он не знает точную дату рождения Харуно Сакуры, но может догадываться, учитывая Саске и Наруто, а дату рождения Какаши он знает также хорошо, как собственную. Это выглядит, как бред. Это звучит, как чушь. Это ощущается, как насмешка. — Бакаши, ублюдок… — шепчет он, не сдержавшись, едва не пнув стеллаж ногой, выдавая себя, — ты стал отцом в пятнадцать лет? Какого хуя? Конечно, теперь это не так; ничего из этого никогда не было и не будет, и Обито не может поверить в существование секрета, о котором он даже не подозревал. И о котором он не хотел знать. Им было по четырнадцать лет, когда Обито фактически убил их сенсея, у Какаши никого не осталось, ведь Рин сама уже была, как полгода в могиле; если ты достаточно взрослый, чтобы убивать, то ты достаточно взрослый, чтобы пить и заниматься сексом, старая истина, известная всем в Конохе — факты проносятся в голове Обито, как потерянные кусочки пазла, о котором он даже не подозревал, неожиданно обнаружив его в своих руках, и у него нет ни одного цензурного слова для всей этой ситуации. Он ещё раз вспоминает о розововолосой женщине, которая огрызалась на богиню так, будто это обычный день в её жизни — да, решает Обито, она вылитая Хатаке. Как он мог не замечать этого раньше? Или хотя бы постфактум? Что он узнает дальше? Вся история с Чёрным Зецу и Кагуей это результат подросткового бунта её сыновей? Почему бы и нет? Его жизнь вряд ли успеет стать страннее. Обито чуть не снимает маску, чтобы потереть переносицу; розовые волосы мелькают на краю его сознания теперь, когда он знает на что смотреть; чёрт возьми. Ему хочется извиниться перед ней за то, что косвенно убил её. Чёрт возьми. Ему хочется извиниться перед Наруто за то, что лишил его друга, который, не глядя, прыгает за ним в броске вызова богам. Чёрт, блять, возьми.

(— Мне надо вернуться в прошлое… — ворчит он в своём кабинете, саке всё ещё едва берет его; теперь огонь Учих виноват в его трезвости. — И для чего же? — поднимает бровь Кисаме, убирая два пустых кувшина; он не говорит Обито, что сейчас едва ли восемь утра. — Мне надо убить своего сенсея, чтобы один мой знакомый оплодотворил девушку и у него родилась дочь, — честно признается он, розовые волосы и зелёные глаза всё ещё запечатлены в его шарингане, теперь это единственное место, где существует Харуно Сакура; Кисаме остаётся верен себе и ни о чём его не спрашивает, лишь помогает откупорить четвёртый кувшин).