Часть 57

Это похоже на сон внутри сна; его тело расслабленно, а разум пуст, когда мозолистые руки касаются его кожи — он думает, что это приятно; его раздевают, а его спина выгибается навстречу другому мужчине, полностью доверяя ему; губы целуют его, требовательно, жадно, и он отвечает тем же, забывая о дыхании, не совсем просыпаясь. Его руки зарываются в чужие короткие волосы, он возбуждён, он доверяет мужчине над собой — он любит его всем сердцем и никогда ни в чём не мог отказать. Обито разрывает это исключительно силой воли, открыв глаза, падая головой на подушку; нить слюны тянется и рвётся между ними, а ублюдок Сенджу улыбается, облизывая краснеющие губы. — Доброе утро, — говорит Сенджу, чьи пальцы скользят по его боку вниз, к обнажённым бёдрам; у Обито недостаточно контроля над гендзюцу, чтобы пнуть его в лицо, но достаточно, чтобы смотреть со всевозможным неудовольствием. — О, не делай такое лицо, — чужая рука касается его щеки, глаза ублюдка полны нежности, — оно слишком красиво, чтобы его так морщить. Обито хочет откусить ему палец, а в идеале всю руку, но пока он может всё ещё лишь осуждающе смотреть. — Вот уж не думал, что доживу до момента, когда Сенджу против воли решит раздвинуть мне ноги, — огрызается он; вряд ли у этого человека есть подобие совести, но Обито правда не слышал о такого рода одержимости кого-то из клана Сенджу по отношению к Учихам (если, конечно, клановым записям можно верить). Ублюдок задумчиво тянет согласную. — М-м-м, значит, дело в том, как я выгляжу? Что я не похож на кого-то из твоего клана? — Обито не нравится смешок, который он получает. — А если я буду выглядеть так? Гендзюцу искажается в волнах, и Обито едва не закашлялся от возмущения, когда видит Учиху Мадару, чьё лицо похоже на то, которое было в войне, только без доспехов и кофты. Должен ли он поблагодарить, что это не тот морщинистый старик, который не затыкался о прошлом? — Ты довольно часто думаешь о нём, — звучит голос Мадары со смехом и тем самым самомнением, за которое Обито хотел бы перерезать ему глотку. Ненастоящий риненган смеётся над ним. Чужие пальцы царапают его бедро, и проклятое возбуждение пробегается по его телу; это унизительно. — Довольно любопытные вкусы, — ублюдок пожимает плечами, этот жест так похож на Мадару, что у Обито едва не дёргается глаз; он уверен, его шаринган не перестаёт вращаться, — впрочем, не мне судить, верно, ане-уэ? Ублюдок наклоняется к нему без капли сомнения, это похоже на предыдущий поцелуй и нет; он всё ещё чувствует доверие в груди, чувствует запах, но теперь смешанный с пеплом, а его руки не подчиняются ему, когда он обвивает ими чужую шею. Обито надеется, что та женщина действительно любила такого извращенца, иначе он может ей только сочувствовать. Ему придётся убить Мадару ещё быстрее, если тот решит воскреснуть по его душу; шаринган никогда не даст ему забыть ничего из этого. — Поменяйся обратно, — быстро говорит Обито, между дыханием, которое вряд ли нужно кому-либо в мире снов и гендзюцу; он слышит смешок Мадары и может представить его, даже не открывая глаз. — Такой привередливый, — слышит он снова голос ублюдка Сенджу, который не думал, что будет рад услышать; Обито смотрит на него, ни риненгана, ни чёрных волос, ни дрянной ухмылки; с этим он может иметь дела. Обито чувствует себя слишком усталым для борьбы с озабоченными призраками, поэтому он спрашивает: — Если я покорно тебе дам трахнуть меня, буду называть тебя отото, и делать всё, что ты сейчас хочешь, ты съебёшься из моей головы, сукин сын? — возможно, ему стоит плыть по течению, раз он не может выдворить иждивенца из своей головы; чтоб он ещё хоть раз тронул свиток без перчаток. Ублюдок задумывается, наклонив голову, тёмные глаза сужаются, у Обито всё ещё недостаточно контроля над телом, чтобы просто сжать свои руки, которые и так закинуты за чужую шею; чёрт подери, он пытается вспомнить, когда в последний раз спал с мужчиной? Наверное, прошло уже лет пятнадцать. И тогда точно не было никаких призраков и гендзюцу, счастливые времена, которые он не ценил, в самом деле. Его придвигают ближе, обнажённая грудь к груди, заставляя выгибаться, его шаринган горит, а огонь желает всё сжечь. — Не обещаю насчёт последнего, — а именно самого главного, вот же сволочь, — но могу на время исчезнуть, не мешая тебе спать, — Сенджу смеётся, будто делает ему одолжение; в этом так много от Учихи, что Обито начинает думать, что этот тип какой-то древний бастард их кланов. Это бы объяснило его навыки в гендзюцу. Обито в любом случае вздыхает, это не самое худшее или трудное, что ему приходилось сделать. Поцелуй ощущается, как сделка с дьяволом.

(— У вас всё хорошо, Мизукаге-сама? — чуть обеспокоенно спрашивает его Кисаме, когда Обито смотрит на плесень, что сдвинулась на несколько сантиметров вперёд по потолку. Он может только с омерзением произнести: — К моему сожалению, мне понравилось, — о чём он, конечно же, никогда не скажет ублюдку Сенджу, но что это, чёрт подери, говорит о его вкусах? Обито даже не готов разбирать этот аспект своей жизни. Он прекрасно может умереть и без самоанализа своего типажа в мужчинах.)