Часть 61

Печать идёт трещинами вокруг его тюрьмы, и Курама задумчиво фыркает, наблюдая за дрожанием цепей — девчонка вложила в них свою душу, но та скорее рассыплется, чем удержит его. Он проверяет прочность, пытаясь мысленно дотянуться до кого-нибудь, до любого из своих братьев и сестёр — эти чертовы штуки мешают им даже общаться. К его удивлению, Исобу откликается на зов, его чакра приносит вкус океана и соли, что оседает на его рыжей шерсти. Курама говорит спокойным тоном, словно это рядовая ситуация, а не первый шанс за почти сто лет. — Давно не виделись, — говорит он, и чакра Исобу отзывается радостью; Курама старается не выдавать своих истинных чувств, лишь слегка показывая удовольствие от встречи в ответном потоке чакры. Нии-сама, надеюсь, ты хорошо поживаешь, — Исобу вежлив, как и всегда, но именно эта фраза заставляет его сжать челюсти. Никто из них не поживает хорошо. Никто. — Тебе известно что-то об остальных? — не выдаёт своего глубокого интереса Курама; впрочем, скорее всего, Исобу знает его настоящие эмоции, он был самым эмпатичным из них. Сон Гоку недавно освободили, он успел много выругаться на отца моего носителя; тот контролировал его шаринганом, — Курама чертыхается, его чакра вспыхивает яростью, а цепи печати натягиваются и дрожат. Их единственная ане-уэ — больная тема для каждого из них; а её потомки используют свои глаза так, как она бы не стала поступать с ними (ты тоже мой отото, Курама, — улыбается Индра, чеша его за ухом, у неё были самые добрые глаза, которые он знал). Это всё ещё лучше того, как с ними поступил Ашура. — Я не видел, чтобы среди них был кто-то достаточный сильный, — замечает Курама; он может видеть глазами своей носительницы, а та часто ходит в клан Учих. Мелкий сопляк, что был рядом с ней, вырос, и его глаза заставляют его шерсть встать дыбом, но вряд ли бы этот человек внезапно отправился в другую страну, чтобы освободить Сон Гоку. С другой стороны, что Курама может знать о людях? Даже его ане-уэ и ани-уэ разочаровали его двумя разными способами. Их старшая сестра умерла, не посоветовавшись ни с кем из них, а их старший брат через несколько жизней и реинкарнаций пленил их, использовал, превратил в оружие. (Я никогда раньше не был старшим братом, — неловко улыбается Ашура, нервно касаясь собственного затылка; затем всё сменяется уверенностью, а улыбка затмевает солнце позади него, — но я буду стараться! Я защищу всех!) Проходит несколько тысяч лет, и мужчина с душой их брата лишает их свободы. Курама не уверен, что сможет простить это через ещё десять тысяч лет. — Как ты можешь общаться со мной? — уточняет Курама, в прошлый раз он смог поговорить с кем-то, когда Мито постарела, а печать начала давать естественные трещины. О… — робко произносит Исобу, и Курама щурит свои красные глаза; ему не нравится это робкое «о». — Отец моего носителя нанёс печать, и она, кхм… довольно свободная. Он даже поговорил со мной, был вежлив, сказал, что не может пока дать мне свободу, и он… Нии-сама, у этого человека лицо ане-уэ. Курама вспоминает о тёплых руках на своей шерсти, о мягком голосе, рассказывающим сказки, о беззаботности столь далёкого детства, что оно ощущается сном. (Мне жаль, но мы больше не можем доверять Индре, — говорит им отец, когда ане-уэ уходит и не возвращается, а ани-уэ назначен наследником клана; Курама не верит, Курама не может поверить в то, что говорит им их отец; в этом нет никакого смысла). — Это… — его чакра неспокойно просачивается по цепям, и те давят на него; он не чувствует неудобства и боли, как раньше; он едва обращает на это внимание. У него ещё её глаза, нии-сама, — продолжает Исобу, и Курама сразу понимает, что речь о шарингане. Учиха, которого никогда не было в клане, Курама бы не смог пропустить это глазами девчонки. Даже тот мёртвый мальчик с оранжевыми очками лишь иногда напоминал её. Учиха Мадара — тот, кто заставил его ненавидеть эти глаза; человек с душой его сестры, как и Ашура в теле другого мужчины. Курама может заявить со всей уверенностью, что эти двое были худшими реинкарнациями их старших, что они только встречали. Он думает о золотых волосах ребёнка девчонки и вечно недовольных чёрных глазах маленького Учихи, когда тот смотрит на мир — это больше похоже на детство, которое Курама помнит. (Я хочу сделать ей предложение, — говорит им Ашура, у него красные щёки и горящие радостью блеском глаза. Но разве вам можно? — спрашивает Мататаби, и Курама наклоняет голову, думая об этом; люди вроде бы часто женятся, разве не так? Я уговорю отца, если она согласится, — заявляет им брат с решимостью, больше подходящей для войны. Они не стали поправлять его, что это была его третья попытка, ведь в первые две Индра отказала ему, их брат напивался, всё забывал, а потом их диалог повторялся. Вместо этого они все пожелали ему удачи, как и в прошлые разы.) — Должно быть, это интересный человек, — вместо прошлого, замечает Курама; голос Исобу слегка звучит уважительно. Можно и так сказать, он стал каге этой деревни через резню, и Сон Гоку он также освободил во время другой резни, — рассказывает ему брат, и Курама усмехается. Этот человек ему нравится уже больше, чем другие. Мою печать он сделал слегка другой, но ты единственный, кто ответил на мой зов, кроме Сон Гоку на пару часов. Я знаю, что со мной здесь Сайкен, я вижу её носителя каждый день, но не могу поговорить из-за другого рода печати. Также этот человек привёл носительницу Чомэй, её чакра иногда просачивается, но она тоже не слышит меня, к сожалению, — заканчивает Исобу, и Курама слегка удивлён; разве ублюдок Хаширама не говорил, что поделит в других странах биджу по двое? — Этот человек украл кого-то, наплевав на конфликты? — спрашивает Курама, уже догадываясь об ответе. Верно, — легко подтверждает Исобу. Курама смеётся. Это то, как бы поступила их ане-уэ. Возможно, душа их сестры и в мальчишке, который только научился говорить — её воля в руках настоящего, достойного её, безумца. Курама, укладывает голову на лапы, ощущая напряжение в своей носительнице, а нерождённый ребёнок недовольно пинает не только женщину, но и самого лиса. — Надеюсь, я встречусь с тем человеком.

(— Смотри, Курама, — Индра зажигает на кончиках пальцев огненных бабочек. Огонь отражается в его лисьих глазах, а бабочки взлетают в небо к полной луне, разгоняя тьму. — Если ты потеряешься в темноте, просто следуй за бабочками, они приведут тебя ко мне, — улыбается его сестра с нежностью. — Обещаешь? — спрашивает Курама; он юн, мал, ещё ничего не знает о людях. — Обещаю, — кивает Индра, идя рядом с ним, когда он был ещё слишком маленьким, чтобы одним шагом перешагнуть леса. Индра солгала; все люди отъявленные лжецы.)