Часть 64

Он вновь начал спать хотя бы раз в две недели, в этот раз он рухнул на кровать лицом, вернувшись ещё раз из Дождя; в который раз он пожалел, что избавился от части Зецу? Наверное, в пятидесятый. Он прощупывает окружение вокруг себя, недовольно залезая под одеяло (его недавно приобретение, Кисаме притащил, когда узнал, что ему хватает голого матраса), и не находит никого подозрительного или лишнего. Сегодня он даже не готов думать о плесени, которая поползла со второго угла потолка. Со времён их условной эскалации ублюдок Сенджу стал даже терпим. Сон внутри сна вновь окружает его, иногда это просто чужие руки, что прижимают его спину к груди, гендзюцу вновь срабатывает на нём, вызывая смешанные чувства: доверия, любви, безопасности, — иногда это просто сон без сновидений, ощущения горячего дыхания на задней части шеи и слишком крепкая на его теле хватка. Иногда это так жалко, что Обито думает, что это могло быть его будущее, если бы он решил искать Рин в других людях. Он едва не давится иронией горечи; он уже сумасшедший, неужели ему есть куда идти по этому пути дальше? Стал бы он преследовать какую-то женщину или даже мужчину, если бы у этого человека было лицо Рин? Обито хочет верить, что нет. Он знает, что да. Сегодня ублюдок Сенджу выводит на его коже узоры: без чакры, чернил или крови, но мозг Обито обрабатывает их, он находит в них линии печатей. — Тысячи слоёв твоей паразитической печати тебе уже мало? — скептично спрашивает Обито; печать, которую дал ему этот чёртов свиток объёмная, бесконечная, она похожа на самую сложную головоломку, которую он только видел; лишь это причина, почему ублюдок Сенджу всё ещё досаждает ему. Ублюдок Сенджу смеётся ему в ухо, Обито презирает позитивную реакцию своего тела на этот звук; он предпочтёт думать, что это из-за гендзюцу, спасибо большое. — Нет, куда уж ближе, хах. Ты ведь помнишь, что я могу улавливать твои частые мысли? — и это особенно сильно раздражает Обито; он рад, что этот ублюдок хоть не может видеть его глазами или быть рядом в моменте, пока он в реальности. Печать крайне пассивная, но вездесущая. — Ты много думаешь о печатях, которые должны удерживать в себе много чакры? Но где ты найдёшь подобные сосуды? Обито задумывается о том, что ему следует говорить, а что нет. Он все еще не знает, кто этот человек, и не смотря на то, что он трахается с ним, Обито не спросил его имя, в этом не было нужды (часть Обито даже не хочет знать его), а с другой стороны есть редкий шанс обсудить печати с, как ни печально это признавать, специалистом. — Эти печати обычно используют на людях, джунчуурики, — поясняет он, вспоминая о том, что Кушину решают заменить. На Шисуи. — Очень сложно исправить ту, что уже стоит, а если снять её, то… — Носитель умрёт, — заканчивает ублюдок позади него, задумчиво хмыкнув; Обито чувствует спиной вибрацию долгого «м» в чужой груди. — Если нет шанса изменить существующую, то не проще ли поставить ещё одну поверх старой? Обито представил это; у него заболела голова. — Ну-ну, не хмурься, — чужие руки коснулись его лба, и Обито попытался укусить их; ублюдок быстро убрал пальцы, смеясь, а затем сложил несколько печатей одной рукой. — Смотри, что я имею в виду, — кончики пальцев ублюдка стали покрыты чернилами, когда он начал выводить на его предплечье иероглифы; Обито сохраняет эту технику в своём шарингане, говоря себе, что и опробует её утром. — Если уже стоит шаткая и неровная печать, хрупкая, как глиняная кукла, то надо построить вокруг неё крепость, — его рука становится полна росписей, линии складываются в круги, а нечитаемые иероглифы вплетаются в некую картину, которую видит только ублюдок Сенджу. Обито считает себя хорошим самоучкой-специалистом в фундзюцу, но это… выше его понимания. Возможно, он просто имеет дело с очередным вундеркиндом; ничего нового, в самом деле. Обито не обязательно понимать и знать, как это работает, ему достаточно запечатлеть это шаринганом, а затем повторить. — Сможет ли оно выдержать биджу? — спрашивает он, и рука ублюдка замирает в воздухе. На секунду гендзюцу резко спадает, и освобождение от всех ложных чувств едва не заставляет Обито задохнуться и вскочить. Затем всё падает обратно, это похоже на тяжёлый удар по голове, когда Обито внезапно переворачивают на спину. Ублюдок Сенджу нависает над ним, у него тёмные глаза, как у любого Учихи, и улыбка, как у любого Сенджу. — Теоретически, верно? — спрашивает мужчина, и от его тона Обито хочется вступить в бой. Проходит миг без дыхания и звуков. — Разумеется, — отвечает Обито то, что от него явно хотят услышать, когда гендзюцу медленно, но верно, утягивает его глубже, вновь отбирая контроль над телом. Ублюдок Сенджу наклоняет голову так знакомо, что Обито думает о солнечных волосах и небесных глазах, прежде чем силой отогнать эти неуместные сравнения. — Тогда, думаю, я мог бы нарисовать для тебя печать, которая бы полностью подчинила чакру биджу, если бы нашёлся достаточно выносливый человек, чтобы выдержать весь её поток. Всё же, человеческие тела не предназначены для этого. Я бы лучше поместил одну печать на самого биджу, а вторую на человека, чтобы он мог просто забирать его чакру в любое время, но не ограничивать свободу, — звучит, если честно, крайне сюрреалистично и, опять же, паразитично. Наруто был бы в восторге, думается Обито. Ублюдок наклоняется к нему ближе. — Но, что мне за это будет? Обито закатывает глаза, рывком потянув мужчину на себя. Кто о чём, а этот озабоченный извращенец об одном и том же.

(— Хочу ли я знать, что это?.. — спрашивает Кисаме утром, когда входит в кабинет каге, который Обито временно превратил в свою мастерскую ночью, выискивая способы вычленить из того, что ему показал ублюдок Сенджу самое важное, и не выпустить случайно Кьюби погулять по миру в гордом одиночестве с его обидой на клан Учиха. Обито сдувает прилипшую к его лбу белую прядь волос. — Пришло вдохновение во сне, — отмахивает он полуправдой, все его руки в чернилах от этой техники, и он не уверен, что смоет это когда-нибудь с кожи. Кисаме, как и всегда, ни о чем его не спрашивает. Лишь тихо закрыл за собой дверь с той стороны.)