Часть 68

Учиха Изуми не чувствует себя достаточно психически стабильной, чтобы вести этот диалог, но всё же, ей приходится. — Не хочешь объясниться? — спрашивает она, крепко держась за край стола Мизукаге, который лениво оглядывает её. Учиха Обито, её племянник, ребёнок, которого они похоронили в пустой могиле, сын её брата, которого ей дали подержать на руках в первый день после родов Кёко, мальчик, который никогда не был похож на них внешними чертами, но улыбался также, как Хо, сейчас ощущается незнакомцем. Она знает Четвёртого Мизукаге лучше, чем Учиху Обито — и это разрывает её изнутри. — Не хочу, — равнодушно бросает её племянник Мизукаге, шаринган в его правом глазу продолжает вращаться, а левый глаз остается чёрным. Изуми не уверена, что готова или даже хочет знать, откуда у Обито взялся ещё один глаз, когда тот совершенно точно должен быть у мальчика Хатаке. Рука Шисуи касается её, она может чувствовать его беспокойство, не оглядываясь. — Мама, всё хорошо, — мягко произносит Шисуи, а Обито безразлично оглядывает их, словно они ничего не значат; ничего не хорошо, ничего. Она вспоминает всё, что она слышала о Мизукаге, она вспоминает о том, что он делал, она вспоминает о том, почему она находится здесь, что ее фактически держат против воли; она вспоминает о том, что Шисуи стал джунчуурики, а её воскресший племянник самый безумный и безжалостный каге, которым он стал в четырнадцать? Учиха Изуми думает, что ничто не могло подготовить её к этому. — Что… что с тобой случилось? — всё же спрашивает она подростка, почти мужчину, со взглядом, который она бы никогда не дала никому его возраста. Обито наклоняет голову, его лицо целое, невредимое, хотя из истории учеников Хокаге она ожидала худшего, его волосы успели поседеть за несколько дней, что она его не видела, в разы больше, а голос сух и нем к её мольбам: — Пообщался с одним стариком. Знаешь же, я люблю помогать старшим, — он усмехается, в этой усмешке нет ничего от Хо или её матери, в этом есть что-то от её отца, когда кто-то спрашивал Учиху Кагами о Втором Хокаге. Шаринган ненадолго останавливается на них. — Это было давно, очень давно. Будет проще, если вы продолжите говорить и думать, что Учиха Обито мёртв, — произносит её племянник, словно говорит о другом человеке. Шисуи сжимает ее запястье крепче, возможно, он также некоторое время провел с этим человеком наедине. Изуми смотрит на него еще раз: то же лицо, повзрослевшее и ставшее более очерченным, те же прямые волосы, пускай и стали белее, чем у самых морщинистых стариков их клана, ростом он уже выше нее, явно будет выше Хо, но эти глаза, эти слова, эти поступки… она не узнает человека, которому они должны принадлежать. Четвёртый Мизукаге не ложится на образ Учихи Обито, даже если смотрит на него в воочию, а темный плащ с иероглифами должности вышиты на его спине. Словно прочитав её мысли, Обито надевает жёлто-черную маску на лицо. — Если вам больше нечего сказать, свободны, — произносит привычный приказной тон Мизукаге, и диссонанс в её голове проходит. Вместо него приходит боль. Шисуи уводит её наружу, ослабевшую, более не цепляющуюся за чужой стол, и она покорно идет за своим сыном; Мизукаге потянулся к свиткам на своем столе, словно ничего не случилось.

(— Вот почему вы привели их сюда? — спрашивает Кисаме, появляясь из тени. — Честно, никогда бы не подумал, вы выглядите не более похожими, чем любые соклановцы. Обито усмехается, у него большое желание что-то разбить. — Я тебе больше скажу, в моем клане тоже считают, что меня подкинули. Веришь или нет, но на фоне множества талантов, я был довольно средним, наверное, даже ниже среднего; в своем классе Академии я точно был последним. Я смог научиться лазить по деревьям только за месяц, ха, — и впервые за всё их знакомство в этой и прошлой жизнях Кисаме выглядит сомневающимся в каждом слове.)