Часть 72

Когда ему было тринадцать лет, он встретил её: она была на год его старше, у неё были каштановые волосы, вместо чёрных, и карие глаза, вместо угольных, несмотря на то, что она тоже была Учихой, как и он; у неё была загорелая кожа и дерзкая ухмылка, от которой он не мог отвести глаз; у неё громкий голос, вызывающий взгляд и способность к исцелению, которая редко проявляется в их клане. Она была его четвероюродной сестрой с очень далекой стороны, она была дочерью человека, который бросил их клан, дезертировав, она была неподходящей партией, о чем старейшины напоминали ему следующие тридцать лет, но когда она повалила его на лопатки, оседлав и прижав кунай с его горлу, когда солнце заходило за горизонт, когда она ухмылялась, подобно дикой кошке, когда её глаза горели, горели и горели, он мог лишь думать: она была идеальна. Учиха Таджима женился на Учихе Мисаки (столь непохожей на Учих, большей похожей на их врагов; дитя, что ни разу не могла пробудить шаринган), и не было ни дня, чтобы он пожалел об этом. Единственным, кто поддержал их был, конечно, его младший брат; но Учиха Ариносуке был всегда за любое движение, которое бы расстроило их старших; возможно, поэтому он позже женился на девушке не из их клана, а вовсе из какой-то глухой деревни.

(— Ты мой младший брат, мы главная ветвь, ты не можешь просто так взять и жениться на ком попало… — устало повторял Таджима то, что ему говорили старики последние десять часов его жизни, явно потраченных в пустоту. Его брат улыбается, опираясь на правую ногу, две катаны стучат друг об друга на его поясе, а нефритовые серьги качаются в такт головы, дерзкой ухмылке и шальному блеску в чёрных глазах. — Я всего лишь четвертый сын в семье, — пожимая плечами, самодовольно цитирует Ариносуке вечные упрёки старейшин, обернув всё в свою пользу, глаза мелькают смехом, — не завидуй, солнце. Таджима может лишь надеяться, что его новорожденный племянник, малыш Хикаку, пойдёт в мать, а не в отца. Удача оборачивается против него, когда его младший сын становится таким же, как его к тому моменту погибший дядя.)

Когда Сенджу убили его первого сына, Учиха Таджима был уверен, что не почувствует ничего хуже этого — когда Мисаки умерла, оставив после себя их последнего сына, он понял, что не знал, как выглядит опустошение до сего момента. Ребёнок кричит, у него нет имени, и Таджима не чувствует, что хочет давать его; он оставляет ребёнка другому ребёнку, позже Мадара сказал, что назвал его Изуна. Месть не заставляет себя ждать, когда Таджима пробирается ночью через несколько границ кланов и территорий Сенджу, один, без прикрытия; темнота никогда не была проблемой для Учих, ночь была их временем, а луна вечным спутником, вечным свидетелем их побед, их грехов, их неудач. Женщина перед ним молода, у неё оковы из печатей на шее, руках и ногах, у неё красные глаза и серебрянные волосы, когда она встречает его горе своим отчаянием; она наклоняет голову, кимоно распахнуто, на белой коже полно синих и жёлтых синяков, похожих на следы болезни, она улыбается разбито, устало, неровно по краям. Ты пришёл убить меня? — с неозвученной надеждой одними губами спрашивает его сокровище Сенджу Буцумы; Таджима предполагает, что её давно лишили голосовых связок, чтобы другие Хатаке не нашли её. Луна скрывается, Учиха и Хатаке созданы для ночи; они ненавидят эгоистичные солнца. — Да, — отвечает он, вонзая танто в обнажённую грудь; ему мерещится тихое спасибо, вплетённое в его волосы. Когда-то, очень давно, ему рассказывали, что Учихи и Хатаке могли неплохо ладить; что же, очевидно, в своей жизни ему не суждено узнать об этом.

(Когда он видит беловолосого Сенджу, быстрого в ногах, с зубами острее, чем бывает у этих ублюдков, когда он видит, как Сенджу Буцума смотрит на своего сына, когда снова думает о женщине, которая просила убить её — ему становится омерзительно. Учиха Таджима не думал, что может ненавидеть Сенджу ещё сильнее. Поэтому он оттаскивает Мадару от реки с большим усердием, напоминая ему о том, что Сенджу их враги; всегда ими были и всегда будут, Мадара, запомни это.)