Часть 73

Юки Наоми меняет растворы в капельницах, проверяет показатели пациента и в пятый раз проверяет наличие несуществующего шрама на животе, который там должен быть. Мизукаге-сама не объяснил, кем был тот мужчина, который залечил явно большой разрез, а затем и сломал печать, не повредив чакральные каналы, но их каге никогда ничего не объясняет, им нужно лишь быть готовыми ко всему, а затем подстроиться. К своим семидесяти годам Наоми считала, что видела, если не всё, то многое, но затем пришёл их Мизукаге, и она поняла, что едва ли знала, как устроен мир. Она цокает языком, никакой жалости к старикам. Красноволосая женщина восстанавливается быстро, почти также хорошо, как Ханако, она без сознания, а потому молчит, что делает её более терпимой, чем вторую Узумаки. — Она будет в порядке? — спрашивает её ребёнок Учиха, сидя на стуле и подавшись вперед, у него беспокойство в голосе и нетерпение в движениях, как у любого подростка; с другой стороны слышится смешок мужчины с ярко-рыжими волосами, он достает боги знают откуда курительную трубку и зажигает её щелчком пальцев. По запаху дыма это напоминает шиповник, что крайне токсичен для людей, но кто она такая, чтобы указывать, что можно курить биджу, а что нет? Наоми ещё раз проверяет давление и пульс Узумаки на кровати. — Она быстро восстанавливается, — неопределённо отвечает Наоми, не уверенная, проснётся ли когда-нибудь эта девушка, если у неё не будет на это достаточной воли. — Такая мелочь её не убьёт, — фыркает мужчина, расположившийся у открытого окна, красные глаза выглядят скучающими, но пугающе тяжёлыми. — Если бы Узумаки умирали от любого пореза, моя жизнь была бы намного проще, — он выпускает дым, и Наоми прикусывает язык, чтобы не накричать на Кьюби и не быть так глупо убитой. К счастью, у мальчика Учиха, как и у их Мизукаге, нет инстинкта самосохранения. — Зачем вы говорите такие грубые вещи, Кьюби-сан? — ребёнок развернулся на вращающемся стуле и встал с него, уперев руки в бока. Наоми может лишь восхищаться бесстрашием или же глупостью этого мальчика. Возможно, по этой причине его выбрали джунчуурики, по опыту Наоми, ими становятся только упрямцы. Кьюби опускает голову, наклоняясь над ребенком, злобно смотря на него, но на Учиху это не произвело никакого эффекта устрашения. — Может, потому что меня швыряют как вещь от одного идиота к другому? А может, потому что мой аники запер меня, моих братьев и сестёр, чтобы сделать из нас оружие? А может, потому что вы, люди, никогда не спрашиваете, а только отбираете? Как ты думаешь, мальчишка, почему я могу быть зол? — с рычанием и ядом произносит Кьюби, и Наоми внутренне морщится; она никогда не смотрела на это с такой точки зрения. Действительно, звучит мерзко, как ни посмотри. Мальчик Учиха молчит несколько мгновений, затем делает шаг ближе. — Можно мне вас обнять? — спрашивает ребёнок, и Наоми едва не давится. К её чести будет сказано, что даже Кьюби не ожидал такого, чуть отодвинувшись назад, вновь опираясь на подоконник. Дым из курительной трубки медленно поднимается вверх, и Наоми лениво замечает несколько точек плесени на потолке; придётся переводить Узумаки от этой напасти. — Нет, — отвечает лис грубым тоном, но мальчик Учиха делает ещё один шаг вперед. — Я настаиваю, — говорит ребёнок, что ищет повод для самой нелепой смерти в истории. — Отказано, — упрямо повторяет мужчина. Мальчик делает шаг, а биджу, Кьюби, сильнейший из хвостатых, перепрыгивает через подоконник, становясь на хрупкий карниз за окном, который не меняли ещё до рождения Наоми. — Нет значит «нет», глупый мальчишка. Если ты не понимаешь этого, ты такой же, как Ашура, — звучит чужое имя, как оскорбление, и мальчик Учиха останавливается, надувшись. Почему-то Наоми видит в этом воспитательные моменты, биджу учит человека личным границам; воистину, Мизукаге-сама сделал их жизни не похожими ни на что раньше. Затем Кьюби наклоняет голову, поворачиваясь к их восточным воротам, делая затяжку из трубки. — О, — усмехается он без улыбки, — её бесполезный муж решил явиться. Пел такие дифирамбы о любви, а сам шёл сюда два дня. Я ещё с ане-уэ понял, что женщины не умеют выбирать себе мужчин, но поразительно, что за тысячи лет ничего не изменилось. Это последнее, что слышит Наоми, прежде чем происходит оглушительный взрыв.

(— Бабушка, познакомься, это Момо, — говорит ей Фую, передавая ей правнучку; Хаку прячется за маминой юбкой, а мальчик Момочи все ещё подпирает собою стену, не решаясь подойти. Наоми думает о своей дочери, давно похороненной из-за жадности и амбиций Третьего Мизукаге; она думает о подростке, не совсем мужчине, что занял его место; она думает о том, что чужак лучше двух предшественников. Её правнучка смеётся, словно услышав её мысли и согласившись с ней; Наоми не хочет представлять себе их жизни, если бы Четвертый Мизукаге не пришёл к ним тем человеком, который у них есть сейчас).