Часть 75

Учиха Такара всегда был болезненным ребенком, сколько он себя помнил. Его ранние годы размыты по краям, но он помнит тёплые, почти горячие, руки своей матери, её мягкую улыбку и редкий смех. Потом его мать пропадает — умирает, как позже решат старшие — и он не перестаёт мерзнуть. Учиха Такара растёт в руках множества людей: последователей его матери, обычных служанок и мужчины с самыми добрыми и нежными глазами — он зовёт его ото-сан, когда никто не слышит, когда нет никого, кто бы мог осудить его. Учиха Такара растёт, учится управлять мечом с огнем и держит за руки своих младших братьев, когда они учатся ходить — его ото-сан смотрит на него издалека, ласково и ободряюще, всегда готовый помочь, поддержать, подсказать. Холод всё ещё есть в его жизни, но руки его двух отото достаточно тёплые, чтобы согревать его, а смех ото-сана достаточно приятный, что он может заснуть в любую ночь с ним без проблем. Проблемы начинаются, когда он вырастает, а ото-сан уезжает чаще, чем раньше, оставляя после себя множество подарков: красный шарф, красный зонт, красное хаори — его ото-сан очень любит красный, что легко понять. Такаре десять лет, когда он встречает своего дядю: высокого и широкоплечего, сильного, чтобы нести двух его младших братьев на руках без трудности; они оба довольно схожи, в линиях носа и губ, но лицо его дяди застывает, когда он смотрит на него. Такара улыбается, его дядя не отвечает ему тем же. Такара не спрашивает никого, почему его дядя сбегает, едва ли вежливо попрощавшись с ним; в конце концов, Такара больше всех похож на свою мать, а, как говорят, в последние годы его мама не ладила со своим братом, даже если не осталось никаких законов против клана его дяди. — Не думай об этом слишком много, росток, — весело говорит ото-сан чуть позже, всегда каким-то образом зная, о чем он думает; Такара смотрит на него сверху вниз, удобно устроившись на руках отца; он уже должен был вырасти из этого, как говорили нянечки, но не может отказать сам себе в маленьких слабостях. — Твой оджи-сан всё ещё горюет по твоей матери. Темно-красные глаза его отца устало прищуриваются, а Такара хмурится. — Но разве дядя не ненавидел каа-сан? — спрашивает Такара, и ото-сан смеётся. Это громкий и раскатистый смех; Такара крепче сжимает ткань на плечах отца, он никогда не слышал от него такого звука. — Ох, прости-прости, — ото-сан пересаживает его на одно предплечье, утирая легкие слезы в уголке глаза освободившейся рукой, — давно не слышал ничего более смешного, — он улыбается, и Такара слегка краснеет от смущения, он не планировал выставлять себя дураком. Ото-сан наклоняется к нему, лоб ко лбу. — Ну и ну, сокровище, я не смеялся над тобой. Нет, я бы никогда так не поступил, — это звучит искренне, это звучит утешающе; Такара напоминает себе, что ото-сан не такой, как все другие взрослые, он всегда был терпеливее и любяще, чем отцы его братьев. — Разве что, над твоим оджи-саном, — Такара отстраняется, ловя редкую дерзкую насмешку ото-сана над кем-то. Обычно его отец добр ко всем. Луна светит над ними, когда они идут через лес, и Такара прижимается к груди ото-сана ближе, думая о тепле рук матери и слушая знакомую колыбельную (как ни странно, он никогда не слышал разницу между тем, как поет ото-сан и каа-сан).

(— Всё хорошо, — улыбается ото-сан, и Такара хочет кричать. Его глаза болят, а мир искажается, становясь ещё чётче, чем раньше. Ото-сан безмятежно улыбается, улыбается, улыбается, и этот образ навсегда останется в его голове, куда бы он ни пошёл, чтобы он не делал, кем бы он ни стал. На его холодной щеке есть нежная и тёплая рука, белые волосы в крови, в красных глазах нет ни гнева, ни презрение; большой палец осторожно гладит его кожу по глазом, словно он нечто драгоценное, нечто ценное, нечто прекрасное. — У тебя красивые глаза… — говорит ото-сан, тихо, едва дыша, кровь продолжается литься, литься, литься, — прямо, как у твоей матери. Его ото-сан умирает с улыбкой на устах, всё ещё безоговорочно любя такое чудовище, как он. А его шаринган вспыхивает.)