Часть 92

Доброта — это то, что могут позволить себе лишь сильные, — однажды сказал ему Мадара, прежде чем проткнуть его лёгкое насквозь; гендзюцу было слишком реальным, а боль даже сильнее, чем в настоящем мире. Затем Мадара ухмыльнулся, глядя на него сверху-вниз, и вскрыл ему грудь. Неописуемые ощущения, если бы кто-то спросил Обито; возможно, по этой причине он не издаёт ни звука, когда чернила, смешанные с его чакрой и кровью, прокалывают его кожу раз за разом — это определённо больнее обычной татуировки, каждый прокол похож на ожог и удар тока одновременно, но он не позволяет себе колебаться. Древний ублюдок показывал ему, как это делается (и он в этом явно искуснее, чем когда-либо был Мадара, что учил его), как это должно выглядеть на коже человека и очерчивать мышцы, чтобы печать не взорвала его конечность. Выбивать печати на своём теле всегда было рисковым делом; столькое могло пойти не так, начиная от повреждения чакральных каналов, заканчивая обречёнием себя на вечную нескончаемую боль, если печати плохо сработаются кожей. Джунчуурики мог стать далеко не каждый, но их печати были созданы для чакры, которую нужно хранить в сосуде с ещё большей чакрой. Печати любого другого вида плохо ложились на живого и движущегося человека; АНБУ Конохи имели на себе печать на плече для хранения одного куная, но не более того — их печать выглядит маленькой и скромной, но в двух витиеватых линиях сокрыто столько труда Второго Хокаге совместно с Узумаки Мито, что голова может идти кругом. Обито видел каждую из этих линий через мангёку шаринган и мог бы воспроизвести, если бы захотел, но ему не было смысла иметь печать для хранения на своём теле. Зачем ему это, если у него есть бесконечное пространство камуи? Обито слегка усмехается уголком губ, его шаринган вращается, а левая рука неподвижно лежит, когда он заканчивает последний штрих, удивляясь, почему это сложнее, чем запечатать в себе Джуби. Просто это не то, что бьют на своём теле, — замечает голос древнего ублюдка в его голове, и он отмахивается него; не ему судить, Обито видел его без одежды, там были татуировки и печати на его плечах, от которых у него даже заболела голова, когда шаринган их прочёл. — Заткнись, — фыркает он, одергивая рукав на предплечье и поднимаясь на ноги. Его измерение такое же тихое и тёмное, как и всегда. Иногда он почти ожидает, что здесь тоже не станет безопасно, а некие неизвестные ему сущности просто ждут своего часа, чтобы заявить о себе. Обито качает головой. Он становится параноиком. Опять. Последняя встреча с Хокаге повлияла на него сильнее, чем бы он хотел, раз уж он решил выбить противовес печатям, что должны блокировать чакру. Он почти уверен, что если на него вновь наложат такое ограничение, то оно взорвётся на его теле, ранив и его, и его противника. Что же, лучше уж так, чем остаться без чакры. Он исчезает из камуи также беззвучно, как и всегда.

(Ягура смотрит на его синие ногти критическим взглядом, затем ещё более оценивающим взглядом на такого же цвета ногти на его ногах; мальчишка хмурится, наклонив голову, вопрос так и вертится на его языке; Обито может чувствовать это, поэтому открывает ящик стола. — Тоже хочешь? — спрашивает Обито, раскачивая бутылёк; он уже проверил, лак выдерживает даже его игры с огнём. Ягура всё ещё упрямый в свои десять лет, не готовый просить его о чем-то и желающий спорить с ним во всём — в этот раз он садится к нему за стол и протягивает руку, явно ожидая, что Обито сам этим займётся. Он фыркает от чужой наглости. Сопляк. Вскоре приходит Утаката, который также нетерпеливо садится рядом. Ещё позже приходит Мэй с рапортом, о котором забыла ещё быстрее. Когда приходит Кисаме, лак, к сожалению, закончился. Этот мужчина был безутешен.)