Часть 93

Было время, которое сейчас похоже на невозможный сон. Тобирама-сенсей только начинал их учить, Первый Хокаге ещё был жив, даже если улыбался уже не так ярко, как им рассказывали (особенно, когда приходил Кагами; особенно, когда приходил Хикаку-сама; особенно, когда приходил любой другой Учиха, и их Хокаге оглядывался, словно ожидал найти ещё кого-то). Иногда их обучением занимались другие лидеры кланов, выбирая то, что у них получилось лучше всего. Примерно тогда же Хирузен и Данзо сидели напротив Хикаку-сама, и бесконечно проигрывали ему в сёги. Данзо хмурился на свои фигуры с таким усердием, словно это поле битвы, а Хирузен иногда едва не выдергивал себе волосы — глава клана Учиха же только улыбался, как умеют делать кошки, с которыми у этого мужчины был заключён контракт призыва. Тобирама-сенсей мог только усмехнуться над их неудачами, прежде чем заявить: не расстраивайтесь, я тоже не могу у него выиграть, — заметил их учитель, и челюсть Данзо едва не встретилась с землей; Кагами весело смеялся, прижавшись к боку лидера своего клана: даже Мадара-сама никогда не выигрывал, — плечи Хирузена напрягались, это не то имя, которое стоит произносить при взрослых, однако, ни их сенсей, ни Хикаку-сама не сказали ничего странного (только глава клана Учиха выглядел почти таким же грустным, как их Хокаге). Время шло, он сам стал сенсеем, а затем и Хокаге, появилось множество обязанностей, а Хикаку-сама снял с себя полномочия главы, передав их своему сыну (это не продлилось долго, этот человек не дожил даже до тридцати), а затем вновь принял эту должность, когда его внуку было лишь восемь лет. Много изменилось с тех пор, кроме кошачьего взгляда Хикаку-сама и того, что ни он, ни Данзо так и не смогли выиграть ни одной партии в сёгу. Хирузен пытался научить этому своих учеников, но усидчивости хватило только у Орочимару, даже если он не проявлял к этому интереса. (Ещё позже он научил этому Фудо, а затем и Асуму; лишь его младшему сыну нравилась эта игра). — Вы когда-нибудь проигрывали, Хикаку-сама? — спрашивает Хирузен, он думает о мальчике Хатаке с острыми зубами, окровавленными руками и улыбкой в извращённом смысле похожей на Хашираму-доно; его родословная столь очевидна, что он боится того дня, когда Кагами встретится с ним. Мужчина перед ним с более глубокими морщинами, чем стоило бы иметь главе клана, усмехается, шаринган вспыхивает и исчезает; пускай Тобирама-сенсей учил их отдельно, без Кагами, что не стоит смотреть Учихам в глаза, Хирузен всегда попадался на одну и ту же удочку. Он уверен, что клан Учиха такой спокойный лишь, потому что Хикаку-сама каким-то чудом держит их в узде последние сорок лет. — Разумеется, Хокаге-сама, — и Хирузен слегка морщится, прошло много лет, но он так и не привык слышать от этого человека вежливость. — Вы его не знаете, но Учиха Изуна был довольно сильным игроком. Конечно, Хирузен знает это имя; сложно не знать, когда он столько раз слышал это от старших Учих, окружающих Кагами, что говорили ему не доверять их сенсею, что тот убил множество Учих и может убить снова — Кагами всегда улыбался, всегда смеялся над этим, всегда отрицал даже возможность этого (никто тогда не подозревал, что Кагами — это худшее, что могло случится с их сенсеем). Скорее всего, Хикаку-сама прочёл его ход мыслей, став выглядеть ещё старше, чем был на самом деле. Солнце высоко в зените, тени блеклые и короткие, когда глава клана Учиха говорит, наконец, зачем пришёл сюда: — Вчера вечером Учиху Кагами нашли мёртвым в собственном доме. Сэппуку, — спокойным и ровным тоном сообщает Хикаку-сама, передвигая свою белую фигуру на доске. Чёрные глаза Учих смотрят на него, в них ни сочувствия, ни злости, ни торжества. — Вы проиграли, Хокаге-сама. Сарутоби Хирузен, Третий Хокаге, дышит в одну секунду, задерживает дыхание на вторую секунду и выдыхает на третью секунду. (Он задумывается, предназначались ли эти слова конкретно для него или для предыдущего Хокаге?) На следующий день он хоронит своего первого друга, но далеко не последнего.

(— Хиру-Хиру, — смеётся Кагами на его плече, им по двадцать, они пьяны, и единственные, кто ещё не спит, видя десятый сон, — а ты когда-нибудь любил? — Кагами улыбается, шаринган закручивается, а затем гаснет, его друг продолжает пьяно смеяться. — Конечно, любил, — отвечает он; он любил свою семью, своих друзей и очень уважал их сенсея. — Нет-нет, я не об этом! — Кагами едва не падает назад, и Хирузен удерживает его в сидячем положении; чёрные глаза блестят весельем, смехом и чем-то ещё, чему он не может дать названия. — Знаешь, я люблю нашего сенсея. Он такой добрый, такой внимательный, такой замечательный, такой красивый… — продолжает Кагами, и Хирузен едва не закатывает глаза. Не было секретом о детской влюблённости Кагами в их сенсея, но разве он не должен был уже это перерасти? Кагами хватает его за воротник свитера, притягивая ближе, словно нарываясь на драку; шаринган вращается-вращается-вращается, и Хирузен едва не вздрагивает от интенсивности этого взгляда. — Я люблю его, Хирузен. Понимаешь? — спрашивает его Кагами так, будто это имеет большее значение, чем обычное признание. Хирузен кивает. — Понимаю, — отвечает он, хотя на самом деле, всё ещё чувствует себя так, словно что-то упускает, что-то ускользает из его рук, как в любой партии сёги с Хикаку-сама. Кагами улыбается более мягко, более привычно, более нормально. — Хорошо… — он отпускает его воротник, падая спиной на пол, когда его никто не держит, — это хорошо… всё это хорошо, — Кагами снова пьяно смеётся, закрывая глаза и засыпая. Саруботи Хирузен не понимал тогда, что это значит; это был не последний их подобный разговор, но в следующем он узнал куда больше, чем когда-либо хотел; иногда он думал, не было ли всё это виной его бездействия? Возможно, ему стоило лучше играть в сёги, уделяя внимание стратегии.)