Часть 102

Поиск Нагато оказался куда сложнее, чем охота на джунчуурики или поиск информации о древней истории; снег хрустит под его ногами, а голые пальцы слегка мёрзнут, опущенные в снег, но он согревает их чакрой. В этот раз он прячет лицо за белой маской, которую не надевал со времен резни в Иве, и предпочтет остаться анонимным, одев самую неприметную чёрную одежду, что у него есть. Вероятность того, что Нагато решил внезапно добраться до страны Огня вплавь с севера, при условии, что у страны есть берега только на юге, не слишком велика, но и не равна нулю. Обито прислушивается к своим ощущениям, Нагато хорошо скрывает объёмы чакры Узумаки, но у риненгана есть особое ощущение, о котором тот вряд ли знает: он ощущал это в собственном левом глазу, он ощущал это у Мадары, когда они ещё сражались спина к спине. Снег хлопьями медленно опускается на его голову, а шаринган лениво обводит несколько огромных искусственно созданных колон, а линии печатей охватывают почти всю страну — долгая и кропотливая работа, которой Обито может лишь восхититься; его собственная печать, что должна обойти весь континент и моря, не столь изящна, как эта. Насколько он знает, ранее в этом году брат дайме этой страны сверг правителя, ища некое сокровище и вечную силу, считая, что оно сокрыто в этих огромных колоннах — единственное, что видит Обито это гендзюцу, вплетенное в землю; очень сильное и всеобъемлющее; единственное с чем он может сравнить это — с цумиёми, а это говорит о многом. Большая потеря, что такой человек был дайме, а не учёным-ниндзя; это нечто, что могло сравниться лишь с тем извращённым ублюдком в его голове. Две сигнатуры чакры вспыхивают позади него, и Обито с любопытством ожидает их; шиноби маленькой деревни приземляются перед ним, он не узнаёт никого из них, значит, они не были важны. Мужчина со светлыми волосами направляет на него широкий меч, прежде чем усмехается: — Нашёл в себе смелость вернуться, Копирующий Ниндзя Какаши?! — разносится насмешливый голос, и… что же. Обито нужна минутка. Обито моргает один раз, второй, что, конечно, незаметно под маской; его разум оценивающе вспоминает, как он выглядит, словно бы он впервые увидел себя: белые волосы, неприметная одежда, похожая на АНБУ, один возраст и одно телосложение для их возраста, белая маска, которые предпочитают в Конохе, единственно-видимый шаринган. Обито думает, что это розыгрыш. Это должно быть чей-то шуткой. Раздаётся смешок. Один, затем второй. У него начинает болеть пресс от того, как сильно он сдерживает порыв расхохотаться в голос. Он уворачиваться от режущего удара, не сосредотачиваясь и не глядя, всё ещё чувствуя себя актёром в погорелом театре. — Где девчонка?! — спрашивают его, и Обито вспоминает рассказы Кисаме о том, что дочь дайме пропала без вести и что за неё назначена приличная награда. Значит, её вытащил Какаши; очевидно, между жизнью ребёнка и миссией, он выбрал ребёнка; Бакаши столь предсказуем. Обито приземляется на ветку, колени согнуты, он поправляет плечи, добавляя напряжения в позу, делая упор на правую сторону, которую всегда предпочитал Какаши, растягивая гласные, когда говорит: — Маа-маа, с чего бы мне вам рассказывать? — насмешка, что кажется пустой, но внимательность, которая должна быть в его наклоне головы, Какаши опирается во многом на запахи, поэтому он должен сделать вид, что чует то, чего не испытывает. — Насколько я помню, вы лишь жалкие захватчики. Это выводит мужчину из себя, бросаясь на него, хотя его напарница явно умнее, ощущая подвох; Обито выхватывает танто из своего измерения, стиль Какаши всегда был быстрым и точным, никаких лишних движений, кроме некоторой любви крутить клинки, чего он никогда не замечал (он делал это, даже когда они вцепились друг в друга в Камуи). Мужчина умирает быстро и эффективно, Какаши целится почти всегда в сердце, будто то чидори или лезвие, если бы выбирал Обито, то это были бы лёгкие, позвоночник или разорванный живот — смертельные, но мучительные раны, смерть от этого медленнее и неприятнее; ему всегда нравилось оставлять после себя боль своим противникам. Женщина смотрит на него, и Обито интересно, что она предпримет, его шаринган вращается и вращается, пока страх не мелькает в глубине её глаз, и она не скрывается в дымовой завесе (что бесполезно против шарингана; он видит её). Как только куноичи скрывается, Обито позволяет себе упасть спиной в красный снег, проваливаясь в сугроб. Он смеётся, смеётся и смеётся. Снежинки кружатся, как его шаринган, когда он снимает маску, и мужчина недалеко от него издаёт свой последний вдох; холод касается его лица, а тёмные тучи кажутся неподвижными; печати огромного гендзюцу вечной весны запечатляются в его разуме, словно бы оно могло ему где-то пригодится. Ему интересно, как далеко репутация Какаши может шагнуть, если Обито и дальше будут принимать за него? Дикая ухмылка искажает его лицо раньше, чем он успевает себя остановить.

(— Какаши, ты случайно не покидал деревню? — спрашивает его Минато-сенсей, и Какаши смотрит на него воспалёнными невыспавшимися глазами; последние два месяца он присматривает за Наруто и Акирой, и если Наруто требовал внимания в детстве, то Акира решил переплюнуть своего старшего брата, начиная истерику в любой момент, когда его выпускают с рук. Кушина-сан всё ещё восстанавливается, Рин много работает, а сенсей утонул в бумагах из-за Совета и недовольства глав кланов; похищение наследницы Хьюг тоже не помогает обстановке, поэтому Какаши было поручено позаботиться о детях до дальнейшего распоряжения. — Если только в другой жизни, — ёрничает Какаши, чего бы не позволил себе, если бы поспал хотя бы полчаса на этой неделе. Хокаге смотрит на него, словно бы оценивая, кивая сам себя, а затем отпускает его; Какаши спешит вернуться, он может только молиться, что Наруто, которого Кушина-сан решила приобщить к печатям, ничего не взорвал. Опять.)