Часть 105

Он выплавляет два танто, зеркальные отражения друг друга — это была сложная работа, он потратил несколько ночей на то, чтобы вырезать несколько тонких линий печатей, делая металл проводником для чакры, и затем справил два лезвия между собой; техника создания нарушена, но это единственный рабочий способ, который ему пришёл в голову; гунбай старика был сделан по схожей идее, и это оружие пережило их обоих. Часть его думала сделать для себя кусаригаму, но затем он вспомнил сколько цепочек ему нужно соединить и передумал; вместо этого он попытался вспомнить, какое оружие предпочитал Ягура из его первой жизни, но не смог прийти к какому-то выводу, поэтому остановился на коротких джитте, Ягуре явно понравится идея прокалывать людей насквозь. Утаката оказался самым тяжёлым испытанием для его навыков, когда он выбросил уже тридцать шестую попытку сделать трубку для его якобы мыльных пузырей; решив не изобретать заново колесо, он сделал наручни, простые, эффективные для защиты рук, с множеством линий печати для хранения чакры, которая может пригодится, если его печать решат ограничить (считал ли Обито себя излишне параноиком? Возможно. Но перестал бы он беспокоиться, пока эти дети не доживут хотя бы до шестнадцати? Вряд ли. Впрочем, Утаката ближе всех, мальчику как раз пятнадцать лет.) Вакадзиши смотрит на него, когда он поворачивает голову, одно из самых первых, что он сделал, лезвие заточенное и обнажённое, шаринган отражается от металла, и он не думает, что это будет хорошей идей, если он заявится без приглашения со своим сомнительным подарком. Он думает об этом одно мгновение, затем второе; его мышцы напряжены, а одежда липкая от пота, когда он чертыхается, хватает оружие и исчезает в камуи, маскируя свою чакру. Один кунай проходит насквозь по его горлу, а второй через его спину; Обито не двигается, позволяя своим родственникам споткнуться в воздухе, когда они едва не убивают друг друга; мало что изменилось с тех пор, как он был здесь три года назад, еще меньше из того, что он помнит из своего детства — хотя, эти воспоминания расплывчаты, погребённые десятилетиями беспрерывного использования шарингана; этот дом кажется странно маленьким для них троих. — Какого черта, Обито?! — спрашивает его дорогая тётя, и он думает, живы ли их соседи в соседнем доме; он прислушивается к своим ощущениям; нет, соседние дома пусты; видимо, Гого-джии и Нора-баа умерли. Шисуи активно машет руками, призывая свою мать говорить тише; с другой стороны, Обито не думает, что клан бы поверил им, если бы они раскрыли его личность; кто готов поверить, что такой бездарный ребёнок, как он, смог стать чудовищем во всех смыслах? Если бы Какаши не увидел, он бы тоже никогда не поверил, хотя всегда готовился к худшему. Обито бросает вакадзиши в сторону Шисуи, разворачиваясь на каблуках, игнорируя тот факт, что никогда не заходил этот дом в обуви. — Дарю, — легко произносит он, сложив руки на груди, — за все пропущенные дни рождения, — за четыре в этом мире, за шестнадцать в том мире, даже если возраст мертвецов застывает. Шисуи ловит вакадзаши за рукоять, и смотрит на него большими чёрными глазами: замешательство переходит в неверие, а затем в такую ослепительную радость, что ему, наверное, стоит проверить конкретно Шисуи на родство с Наруто; он никогда не знал, кто был отцом Шисуи, и вряд ли тётя ему ответит, если он спросит. — Не кричи, — быстро говорит Обито, видя, как кузен набирает в рот воздуха; он также плавно отходит в сторону, частично проходя Шисуи насквозь, когда тот пытается его обнять; Изуми смотрит на него, устало, изучающе, анализирующе, как на загадку, которая ей не даётся, Обито лишь улыбается этому под маской. Его тётя только качает головой, включая свет на кухне, отчего все трое Учих щурятся, они могли бы прекрасно посидеть в темноте, поэтому Обито по-детски нажимает на переключать обратно. Изуми оглядывается на него с шаринганом, три томое крутятся, прежде чем исчезнуть в темноте чёрных глаз, а чайник с шумом ставится на плиту, газ включается, огонь зажигается, и они втроем сидят в темноте, словно это самая нормальная ночь в их жизни. — Спасибо, — весело говорит Шисуи, наклоняясь к нему и придвигаясь ближе, — и Кьюби-сан тоже рад тебя видеть! — Ничего подобного, — звучит голос в помещении, прежде чем исчезнуть, но реплика не заставила Шисуи дрогнуть, и он знающим тоном дополнил, что биджу стесняется. Обито подавляет усмешку, лис точно пожалеет, что не остался в семье Узумаки, меньше, чем за год, с такими темпами. Тишина ночи и огненных сигнатур чакры ложатся на его плечи, как приятное тёплое одеяло зимой, это напоминает ему о чём-то, что он забыл за годами боли, насилия и жестокости; он не помнит, как оно должно называться. Чайник кипит, его тётя встает, её шаги намеренно слышны, а посуда слегка побрякивает; Шисуи рядом напевает знакомую мелодию; Обито слышал её, давным-давно, если он сосредоточится, то, быть может, вспомнит слова. — Снимешь маску? — спрашивает его Изуми, разливая зелёный чай по трём керамическим стаканам. Он замирает, он задумывается, он выдыхает и снимает маску, подкидывая её в воздух, отправляя в своё измерение; бело-седые волосы лезут в глаза, и ему кажется, что он совсем не вписывается в эту семью; никто не говорит ему об этом и ни о чём не спрашивает — чай такой же горький, как готовила его бабушка, на вкус, как дом. Точно, вот какое слово он забыл.

(— Как твои дети? — спрашивает его Изуми, словно пытаясь его подловить; Обито усмехается, будь ему правда семнадцать лет, он бы правда отрицал подобное, но к своим тридцать пяти пора бы завести несколько маленьких угроз. — Видишь мои волосы? Это из-за них, — отвечает он, и его тётя фыркает; это странно похоже на его собственный звук. Шисуи рядом с ними лишь недовольно дуется, прежде чем пытается присоединиться к их обсуждению, говоря об Итачи; Обито и Изуми тактично не указывают на то, что это немного другое.)