Часть 109

Было не так много вещей, о которых Микото могла бы сожалеть: ни нарушения приказа старейшин, ни то, что она вышла не по любви, ни то, что она родилась в столь строгом клане в главной ветви. Нет, ничего из этого. Учиха Микото сожалела лишь о двух вещах в своей жизни: в тот день, когда она вела за руку Обито восьми лет, улыбаясь ему, не чувствуя радости, в маленькое неприметное здание, где редко проводят тренировки. Оно традиционное, татами там давно не меняли, а запах затхлости мог пропитать одежду и волосы любого, кто туда войдёт. Его использовали редко, только для тех, кто ещё не пробудил шаринган, опечатанное и полное подавление звуков барьеров; Микото не слышала ничего, пока дверь не открылась, а двое старейшин вышли в необычайном раздражении в одиночестве. Её ноги двигались, она прошла мимо них, не останавливаясь, в темноте она нашла мальчика, испуганного и так открыто и горько плачущего, что этот образ навсегда остался с ней, пока её шаринган кружился и кружился; так странно, что её глаза всегда реагировали именно на этого ребёнка, и каждый раз он был свидетелем её самого сложного выбора. Обито всегда плакал открыто, не скрывая своих эмоций, как положено Учихам, не учась также хорошо, как другие, и она считала в нём это потрясающим; она могла понять, почему он потом также сильно понравился Кушине. Микото не знала, какое конкретно гендзюцу показали ребёнку их старшие, но могла предположить, что там не было ничего приятного; Обито уже восемь, почти девять лет, он закончил Академию, как и весь его класс, в середине войны, но так и не пробудил шаринган. Тогда она предположила, что если произойдёт что-то, из-за чего этот мальчик сломается, то любого другого Учиху это бы уничтожило. Её вторым сожалением был день, когда Итачи смотрел на неё слишком умным взглядом для ребёнка четырёх лет, слишком взрослым, слишком осознанными, с возложенным на его плечи бременем наследника клана и бесконечных ожиданий. К её большому сожалению, её мальчик был очень похож на неё характером, и он не был создан для поля боя, дорожа чужими жизнями, как собственной. В тот день, когда он вернулся к ней с шаринганом, и три томое крутилось, вместо начальных одного или хотя бы двух, она поняла, что её ребёнок никогда не обретёт мира в этом месте. (И разве это было не невероятно? Как всего пять лет спустя, её сын, её Итачи, приносит ей раненых животных, показывая их, гладя и исцеляя, словно всегда только этого и хотел. В тот момент Микото вспомнила, её старшему сыну всего девять лет. Ей стоит сказать спасибо той девочке Минато; не зря Обито так часто говорил о ней.) — Ты выглядишь ещё печальнее, чем раньше, — замечает Изуми-сан, у неё такие проницательные глаза, как у брата, и Микото всё ещё не может поверить, что Фугаку лгал ей последние четыре года о чужой гибели. — Если дело в твоём муже, уверена, я могу разобраться с этим сопляком, — она усмехается, это похоже на нескольких людей сразу, поэтому Микото отводит глаза, продолжая разделывать рыбу, которую Итачи не смог спасти; ни к чему пропадать этой жизни напрасно. — Не стоит, Изуми-сан. Мой муж думал о клане, — повторяет она рефлекторно заученную фразу, как и сотни раз до этого; она практически ощущает острый взгляд в свою спину. Ясно, в кого это у Шисуи, мальчик точно так же смотрит на неё, когда Итачи приглашает его поужинать с ними. Хотя, быть может, дело в этой конкретной семье? Она уверена, что Хо-сан и Обито могли смотреть так же внимательно, и часть её всегда хотела уйти от этого взгляда. Женщина позади неё фыркает, словно речь идёт об особо неприятном насекомом. — Клан много чего хочет. И, честно говоря, я нахожу его чертовски обнаглевшим в последнее время, — Микото подавляет смешок; она не соглашается с этим вслух, убирая в сторону кости и потроха рыбы. — Возможно и так, но старшие из нас хотят лишь для нашего рода процветания, — вспоминает она слова своей бабушки, хотя прадедушка никогда не был согласен со словами своей дочери. По крайне мере, Микото хотела верить в то, что говорит, а потом старейшины зовут её к себе на разговор, потом она пьёт чай со странным вкусом, потом она теряет сознание, потом она просыпается в своём доме, а Фугаку выглядит бледнее шинигами, потом она узнаёт, что старейшины решили заставить сделать её то, чего она не смогла в свои двенадцать лет. (В следующие месяцы Микото не могла смотреть на Изуми-сан, нося под сердцем ребёнка её брата, и заперлась в собственном доме, игнорируя любого, кроме своих сыновей. Пусти меня, чёрт подери, Фугаку! Я хочу увидеть Микото, датебанне! — кричала Кушина, но её муж продолжал удерживать женщину на одном месте. Она думала о ребёнке с чёрными-чёрными глазами, похороненном пять лет назад; ей кажется, что он бы вновь осудил её.)